Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава (книги без сокращений .TXT, .FB2) 📗
Я вышел на двор.
Ночь стояла холодная, ясная. Я потёр щёку и постоял.
У дальних хат, за колодцем, светилось одно окошко. Там, при свете, кто-то сидел и писал, склонив голову набок, и по силуэту я узнал Воронова. Он писал каждый вечер, и каждый вечер кому-то одному, и никому не говорил кому.
Мне тогда было решительно всё равно. Я поглядел на это окошко, подумал, что человеку с таким характером надо же куда-то девать всё то, чего он днём не может сказать вслух, и пошёл спать.
Как называлась та операция в учебниках — не помню. Может, никак и не называлась. Мы про неё знали только, что она большая и что пойдём двумя полками.
Глава 14
Соседи приехали затемно, на полуторке, и первое, что я про них понял — что они не выспались тоже.
Их было четверо: майор, невысокий, круглоголовый, в фуражке козырьком набок, и трое ведущих. Майора звали Шведов. Он выпрыгнул из кабины, не дожидаясь, пока машина встанет, оправил гимнастёрку и пошёл к нашему КП такой походкой, будто опаздывал на поезд, который уже трогается.
— Сколько до рассвета? — бросил он на ходу, не здороваясь. — Сорок минут? Минута туда, минута сюда — и никого нет. Где ваш командир?
Батя вышел ему навстречу. Обнялись коротко, по-мужски, хлопнув друг друга по спине — знали, стало быть, друг друга, ещё до этого августа.
Постановку делали на КП, тесно, при двух коптилках, потому что керосина было мало, а карту надо было видеть обоим. Ведущие пар стояли и сидели вокруг вперемешку — наши и их, а с ними те из ведомых, кого командиры притащили с собой послушать. Меня привёл Голубь, молча кивнув на угол у печки. Их были в комбинезонах поновее и глядели на нас с той вежливой отстранённостью, с какой глядят на чужую родню на свадьбе.
Карта лежала на снарядном ящике. Батя чертил по ней ногтем.
— Наши бьют отсюда, с юга. Задача одна на два полка: над этим квадратом всё светлое время должны быть свои. Отработали мы — вы. Отработали вы — мы. Стык по времени, не по месту, чтоб не толкаться.
— По времени, — подхватил Шведов и постучал пальцем по своим часам. — И часы сверить сейчас же. У меня одиннадцать минут разницы с вашим КП было в прошлый раз, я после чуть без штанов не остался.
Часы сверяли долго и с руганью. У Захарыча ходики отставали на четверть часа, и он это знал, и знал, на сколько именно, и всё равно каждый раз спорил.
Потом дошли до позывных, и вот тут началось.
У нас в полку в эфире ходили по прозвищам, как повелось с зимы. Голубь, Сокол, Захарыч, Кузьмин. Батя — просто Батя, его голос ни с чем не спутаешь. У соседей — цифры. Двадцать шестой, тридцать второй, тридцать пятый. И станция наведения в районе, чужая, армейская, с позывным «Тюльпан».
— Ваши по именам ходят? — Шведов поднял бровь. — Немец их выучит за два дня.
— Он их и так знает, — отозвался Батя. — А мои друг друга по голосу узнают, и это дороже.
— Дороже. — Шведов пожевал губу. — А у меня третья группа — тридцать пятый. У вас третье звено — как крикнут «третий, сверху», кто голову задерёт?
— Никто, — обронил Голубь. — Оба.
Стало тихо. Слышно было, как за окошком, у кухни, кто-то гремит бачками и вполголоса поминает чью-то мать.
Договорились так: наши — по прозвищам, соседи — по цифрам, и никаких «третьих» вообще, ни у кого. Своих звать полным. «Тюльпан» правит всеми и никого не зовёт по номеру, а только «маленькие» — и дальше квадрат. Ярусы разнесли: соседи выше двух с половиной, мы ниже. Это Шведову не понравилось, он открыл было рот, но Батя сказал про «яки», что они на вертикали резвее, и тот махнул рукой.
— Ещё. — Батя оглядел их ведущих. — В лоб «як» от «худого» в мареве не отличишь. Особенно на солнце и особенно тому, кто вторую неделю в бою. Прошу вас: подходя к нашим, покачайте. И мои покачают. Кто без покачивания лезет — тот немец, и разговор с ним короткий.
— Покачаем, — Шведов уже складывал карту. — Только я вас упрежу: у меня половина машин без передатчика. Приёмник у всех, а говорить может ведущий да я. Так что если мои молчат — они не оглохли, им нечем.
— У меня та же беда, — Батя усмехнулся невесело.
Абганерово. Слово стояло на карте маленькими буквами, и я его где-то слышал, а где — не вспоминалось. После сообразил: в учебнике, под картой, мелким шрифтом. Между двумя жирными датами там помещалась одна строчка. Я эту страницу в своё время пролистнул не читая.
Часы поставили на четыре ноль пять. Взлёт полком в четыре сорок.
Выходя, я взял у Гуреева огрызок химического карандаша, послюнил и написал у себя на планшете, под целлулоидом, столбиком: 26, 32, 35 — и кто есть кто. А три цифры вывел ещё и на тыльной стороне левой перчатки, чтоб не лазить в планшет в бою.
Ерёма подсмотрел через плечо.
— Ты чего это?
— Шпаргалка.
— О! — Он загорелся. — Мне тоже. У меня башка дырявая, я цифры не держу.
— Ты нынче не летишь.
— А всё равно.
И написал себе на ладони, хотя летать ему было не на чем. Кузьмин, проходя, глянул на мою перчатку и крякнул.
— Как в училище, — буркнул он. — Мы на голенище формулы писали. Дай-ка и мне карандаш.
К пяти утра перчатки с цифрами были у половины ведущих.
У машины меня ждала Клава.
Она сидела на ящике верхом, между колен — коробка, и набивала ленту. Патроны шли у неё без единой заминки, а руки были обмотаны тряпками по самые костяшки — от лент к августу у оружейниц ладони делались как тёрка.
— Меченый, — она мотнула головой на плоскость. — Иди глянь, я звенник тебе перебрала. Тот, что заедал. Пружину сменила.
Я полез смотреть. Пушка была вычищена так, что в стволе, если глянуть на свет, стояло ровное кольцо. Я провёл пальцем по казённику — сухо, чисто, без лишней смазки: перебор смазки в пыли хуже, чем недобор, песок к ней липнет.
— Сегодня много будете? — спросила она, не поднимая головы.
— Много.
— Тогда я вторую коробку положу. Кондрату скажи, чтоб не ворчал про вес. — Она щёлкнула очередным патроном. — И вот ещё. Ты ленту не жги длинными. Ты по три-четыре бей, у тебя выходит по восемь. Я по гильзам вижу, сколько ты жжёшь.
— По гильзам?
— По гильзам. Их же считать надо, гильзы. — Она наконец подняла глаза, и метка на щеке дёрнулась вместе с усмешкой. — Я про вас всё знаю. Кто как бьёт.
Кондрат в это время подтягивал что-то в моторе и в разговор не лез, только под конец обронил из-под капота:
— Масло ей скажи, чтоб не заливала. Заливает.
— Не заливаю!
— Заливает, — подтвердил капот.
Взлетали в четыре сорок, как и договорились, парами, с интервалом. Пыль над полем встала стеной — сухая, белая донская пыль, которая в августе висит и не оседает. Последние взлетали вслепую, по компасу да по чутью, зная только, что впереди никого быть не должно.
Собрались над станицей. Двенадцать наших. Я шёл за Голубем, третьим номером в строю пар, и, оглядываясь, видел, как позади раскачиваются машины Кузьмина, Захарыча, Тищенко, Воронова. Дельта-древесина, лак блестит, свежие заплаты на перкали — у Тищенко на плоскости заплата была нашита не в цвет, и её видно было издалека, светлое пятно.
Соседей встретили над излучиной, минута в минуту. Десять «яков», выше нас метров на шестьсот, шли рыхлым строем и покачивались — покачивались непрерывно, будто у них там всех разом свело плечи. Договор есть договор.
— Двадцать шестой, покачивать хватит, — не выдержал Голубь. — Мы вас видим.
В ответ буркнули что-то неразборчивое.
Внизу пошла степь — жёлтая, вытоптанная, в чёрных пятнах. Дым стоял столбами, наклонёнными в одну сторону. Отсюда, с двух тысяч, разобрать, кто там кого, было нельзя: пыль, вспышки, ползущие точки, дорога, забитая до самого горизонта.
— Маленькие, я Тюльпан, — прорезалось снизу. — Квадрат восемь-двадцать, с запада на вас гости. Много.
— Понял, Тюльпан. Кто?
— Много, говорю! — Голос сорвался. — Ползут строем, штук тридцать!
