Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел (первая книга .TXT, .FB2) 📗
— Кольца — на скорость. Пикирующий — три. Горизонтальный — одно. Который на тебя — ноль, просто держи.
— Понял.
— Ленты — когда кончится, мигом, они в ящиках справа. Не перепутай, у каждого своя.
— Понял.
— Кожухи…
— Дырявые.
— Дырявые. Лей и стреляй.
— Понял. Лапшин, а ты чего такой белый?
— Я не белый.
— Ты как этот мост. Ты рукой не маши, сядь спиной к борту, и вода рядом. Вятка, ведро ему.
— Это пулемёту, — сказал Вятка.
— Ему тоже. Не пить — лицо.
Вятка плеснул Лапшину в лицо. Лапшин закашлялся и стал розовее.
Мост кончился. Полуторка съехала на тот берег, и дорога пошла через Березино, мимо церкви, мимо станции, где горел склад, и дальше на восток, в поле.
Вятка сидел на полу, обняв ДТ, и смотрел на четыре ствола над головой.
— Федь.
— Ну.
— Это же четыре «максима».
— Четыре.
— А мы с одним ДП были.
— С одного.
Он помолчал.
— Это как с телеги на паровоз.
— Только паровоз дырявый.
— Ну.
Глава 4
Зенитный дивизион в Могилёве стоял у вокзала. Старший лейтенант, принимавший технику, обошёл полуторку, ткнул пальцем в кожух и посмотрел на палец. С пальца капало.
— Это что?
— Дырки, товарищ старший лейтенант. Березинские. Установка стреляет, вчера «юнкерса» сняла. Наводчик при ней — Лапшин, вот он.
— Она течёт.
— Течёт и стреляет. Одно другому, как выяснилось, не мешает.
Он посмотрел на меня. На Лапшина с рукой на перевязи. На четыре ствола. Достал планшет и стал писать.
— Принято в неисправном состоянии. Наводчик — при установке. Остальные свободны. Пехота — там. — Карандаш показал за вокзал, за крыши, где над городом висела пыль. Не дым — пыль, ровная, длинная, до горизонта. Так пылит, когда копают тысячи людей сразу.
Лапшин слез с борта последним и стоял, пока Вятка снимал из кузова коробку, диски, ДП и ДТ на проволочных сошках.
— Ну, — выдавил он.
— Ну.
— Ты это… три кольца не забудь.
— Не забуду.
— И воду.
— И воду. Руку свою дай перемотать кому-нибудь. Кому-нибудь, кто не Вятка.
Вятка за спиной засопел. Лапшин посмотрел на него, на меня, на стволы над кузовом, развернулся и пошёл к дежурному — не оглядываясь и стараясь не шевелить перевязью.
— Хороший парень, — Вятка взвалил коробку.
— Хороший. Пошли туда, — я кивнул на пыль. — Где пыльно, там жизнь.
Шли через город. Могилёв не горел — ещё. Бабы копали поперёк улицы траншею, и было видно, на каком участке копали другие: мужики копают глубже, а бабы ровнее. Мимо прошло ополчение — человек двести, в кепках и шляпах, с винтовками на верёвках через плечо. Кожемяко смотрел им вслед и молчал так, что было слышно.
За городом, у поля, торчала дощечка на колу: «388 сп. Штаб».
— Кожемяко. Командир взвода. Выхожу от Лиды с расчётом. Двое.
Дежурный посмотрел документы. Потом на MG-34 у лейтенанта на плече.
— А это?
— Личное оружие.
Дежурный пожевал губами, вернул документы и показал вдоль траншеи:
— К комбату второго. Там пулемётная рота без пулемётчиков. Комиссар там же. Гурьев.
Комиссар сидел на снарядном ящике у блиндажа, который ещё копали, и держал жестяную кружку, из которой шёл пар. Лет тридцати пяти, широкий, коротко стриженный, одна шпала, орден со сбитой в углу эмалью. Кожемяко доложил — он выслушал, не перебил. Посмотрел на ногу, на трофей, на Вятку с двумя пулемётами, на меня.
— Ефрейтор?
— Пулемётчик Федя, товарищ батальонный комиссар. Довнар.
— Федя. — Он попробовал это, как воду. — Хижняк мне звонил, пока вы через город шли. Сказал: пулемётчик Федя, Юнкерс сбил, и наглый.
— Первое и второе — правда.
Он отпил с образцовым покерфейсом.
— Лейтенант — к комбату, вон он орёт. Ефрейтор — в роту, к старшине Гмыре. Вечером, ефрейтор, я тебя позову. Есть работа.
— Какая?
— Бумажная.
Пулемётная рота второго батальона состояла из старшего лейтенанта Зайцева, старшины Гмыри, шести «максимов» на станках и людей, которых на шесть «максимов» не хватало.
— Твой — третий слева.
Третий слева был плох. Не сломан — сильно поюзан. Кожух с вмятиной, щит с дыркой от чего-то, что не пробило до конца, резина на колёсах стёрта до обода. Я вынул замок, посмотрел, вставил.
— Люди, товарищ старшина?
— Людей нет. — Усы у Гмыри висели, и голос висел тоже. — Настоящих пулемётчиков четверо, все по расчётам. Остальных вчера разобрали. Что не разобрали — лежит где лежит. Столяр был хороший — сапёры увели, накаты вязать. Ездовой с лошадью в обозе, обоз не отдаст. Шофёр приблудный при санбате, машину ждёт, к нам не хочет. Ну и мелкий этот. Смоленский.
— Что за мелкий?
— У артиллеристов сидит. Под охраной.
— За что?
— За ведро. — Гмыря повернулся уходить. — Зайцев сказал: к утру — расчёт и позиция. Как — дело твоё.
Он ушёл. Вятка поставил коробку.
— Чето мало нас,
— Ты да я.
— Как под Лидой.
— Как под Лидой. Пошли богатеть.
У ротной повозки крутился парень лет двадцати, с чубом. Увидел нас и пошёл рядом.
— Вы — который пулемётчик Федя?
— Слава летит впереди меня, Вятка, — поделился я со вторым номером. — Ты кто?
— Зыков. Михаил. Возьмите к себе.
— О как! А что умеешь?
— Кино крутить. Передвижка при клубе была. Сгорела на перегоне. Вместе с «Чапаевым».
— А руками?
— Руками — звук. Я голоса могу. — И голосом Гмыри, точно, до висящих усов: — «Расчёт без людей я тебе уже выдал».
Вятка засопел. Я — нет.
— Мне таскать надо, а не разговаривать. Не возьму.
— Ну-ну, — фыркнул он.
Артиллеристы стояли у дороги — две сорокапятки, расчёты ровняли бруствер. У передка на снарядном ящике сидел мелкий, лет восемнадцати, в гимнастёрке не по росту, а рядом стоял часовой, которому было скучно.
Пока я подходил, мимо пронесли термос, и часовой на термос оглянулся. На полторы секунды. Когда он повернулся обратно, у мелкого в руке образовался сухарь, и тот убрал его за пахузу. Часовой не заметил.
Такому не учат. С таким рождаются. Надо брать.
— Кто старший?
Старшим был сержант, пожилой, с лицом человека, которого смертельно оскорбили кражей ведра.
— Твой, что ли?
— Мой. Подносчик. Самовольно ушёл за водой. Что взял?
— Ведро взял. Вон стоит.
Ведро стояло у колеса — цинковое, с замазанной надписью.
— Надпись чья?
— А я знаю? Замазана же.
— Вот. Значит, до него это ведро уже кто-то брал. Он у вас взял взятое. Это не кража, это круговорот армейского имущества.
— Ты мне зубы не заговаривай. Вечером к комиссару поведу.
— Комиссар занят, у него чай стынет. Давай так. Ведро — мне, оно пулемёту нужно, вода в кожух вёдрами ходит. Тебе — брезент на замки, у тебя ж чехлы сгорели, вон замки тряпкой обмотаны. И бумага.
— Какая ещё бумага?
Я достал огрызок карандаша и листок.
— Акт. Ведро цинковое, одна штука, сдано пулемётной роте. Подпись твоя, подпись моя. Ведро с чужой замазанной надписью — это вопрос. А бумага — это ответ. Спросят, откуда было и куда делось, — покажешь.
Сержант посмотрел на мелкого. На ведро. На листок.
— А брезент где ты возьмёшь? Брезента ни у кого нет.
— Есть брезент, — подал голос мелкий.
— Где?
— А там вон лежит, — показал сразу везде и никуда мелкий.
Чует свободу.
— Через час принесёт, — пообещал я. — Он у нас по штатному расписанию подносчик.
Сержант махнул рукой. Часовой отвернулся с облегчением.
Отошли. Мелкий шёл рядом с ведром и косился.
— Ты кто?
— Федя. Пулеметчик. Командир твоего расчёта.
— У меня нет расчёта.
— Теперь есть. Звать как?
— Шилов. Васька. — Он покосился ещё раз. — А чего это я сразу подносчик?
— Потому что когда нечего нести, подносчик и не нужен. А ты знаешь, где что лежит, вот и подноси для расчёта. Это как для себя, только под трибунал идти не надо.
