Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава (книги без сокращений .TXT, .FB2) 📗
Артём сидел у меня на плоскости, свесив ноги, и рассказывал про своего деда, который до войны держал пасеку под Кировом и качал мёд в двух видах, гречишный и какой‑то ещё. И что дед обещал ему отдельный улей на свадьбу.
‐ А ты женишься?
‐ После войны обязательно. – Он слегка покраснел, но все же смог произнести ответить с таким гордым видом, будто это уже вопрос решенный.
Кондрат из‑под плоскости отозвался в своем репертуаре.
‐ Ты, главное, вернись. А невесту тебе найдут, за этим дело не станет.
И в чем он не справ⁉
Десятого мы с Артёмом сели на чужое поле. Вышло глупо. «Ясень» навёл нас на группу над Барвенковом, её мы не нашли, зато пару «мессеров» встретили. Проходили с ними минут шесть, никто никого не сбил, а горючего у меня после этого оставалось на донышке. До своих было минут сорок. До штурмовиков, которые сидели в двадцати километрах – двенадцать. Сели у них. Поле было хуже нашего, с ямами, и стояли на нём «илы» вперемешку с воронками. Нас встретил техник, посмотрел на звёзды на моём борту, посчитал их пальцем в воздухе и сходил за начальством.
Первым делом я спросил про бензин, и начальник склада, интендант с толстым лицом и очень тихим голосом, ответил не сразу.
‐ Вам семьдесят восьмой. У меня он есть.
Я даже обрадовался, но рано.
‐ Он у меня весь расписан под завтрашние вылеты, до последнего литра. А вы в моей ведомости не значитесь. Звоните в дивизию. Дадут указание – оболью хоть до краёв.
Пока в дивизию дозванивались, стемнело. Нас накормили и положили в землянке у механиков. Там пахло портянками и махоркой, горела гильза с фитилём, и человек шесть сидели и разговаривали про свои дела: у них накануне не вернулся экипаж, и они разбирали, куда он мог сесть.
Я достал книжку и стал рисовать эту землянку. Надо было чем‑то руки занять. Через полчаса за спиной стояло трое.
‐ Слышь, лейтенант. А человека можешь? – сказал кто‑то у меня над плечом.
Я нарисовал их старшину. Он сидел прямо со строги выражением лица как будто позировал для официального фото, а вышел у меня с усмешкой, потому что всё время дёргал углом рта. Ему понравилось. Потом нарисовал ещё одного, белобрысого и совсем молодого, и тот сразу спрятал листок за пазуху и не стал хвастаться остальным.
Утром техник принёс нам двести литров, отмерив по своей мерке, и на бумаге это оформили задним числом. Интендант при этом на меня не смотрел. А старшина, тот самый, притащил к машинам полкуска хозяйственного мыла и банку тушёнки. Я сперва отказался, и он сунул гостинцы Артёму.
Домой мы пришли к девяти. Батя разбирать не стал, только спросил, сколько у меня было на посадке. Когда я ответил, зыркнул так, что стало не по себе.
Посёлок стоял в двух километрах, и туда ходили за водой. В колодце у нас на поле вода была солоноватая и мутная. А в посёлке, хоть и через раз, но работала колонка, и очередь к ней с вёдрами стояла с шести утра. Народ вернулся не весь: половина дворов пустая, окна забиты, а те, кто вернулся, жили в основном в погребах и в землянках, потому что хаты стояли без крыш.
Меня возили туда дважды, и оба раза я разговаривал со стариком по имени Игнатьич. Он был штейгер, тридцать лет под землёй. Руку ему покалечило в сорок первом, когда шахту рвали свои при отходе. Снимали подъёмную машину, торопились, сорвалась станина и прижала кисть к раме. Вправили как сумели, врачей тогда никто не искал. С тех пор рука не разгибалась. Немцы потом два года пробовали откачивать шахту, не вышло. А перед уходом взорвали копёр и утопили насосы.
‐ Вода в третьем горизонте стоит. Её теперь года полтора качать, – он смотрел не на меня, а на террикон. – А кто качать будет? Ребят угнали. Кто остался, шибко старый.
Я спросил, много ли угнали. Он ответил сразу, не задумываясь: в апреле сорок второго сорок один человек, в мае сорок третьего ещё восемьдесят шесть. Видно было, что он этот счёт держит в голове, да и спрашивают явно не первый раз.
Я нарисовал его копёр, сложившийся внутрь, водокачку без верха, бабу с двумя вёдрами на переднем плане. Игнатьич посмотрел через плечо и ничего не сказал, просто стоял и смотрел.
Четырнадцатого мы перелетели вперёд, на поле западнее Барвенкова, взятого четырьмя днями раньше.
Немец отходил, но делал это отнюдь не покорно. Над дорогами сражения кипели каждый день. Шестнадцатого не вернулся лётчик из третьей эскадрильи – сгорел на глазах у своих, никто ничего сделать не успел. Семнадцатого Мезенцева подбили, он сел на брюхо в двенадцати километрах у наших танкистов. Вернулся на следующий день на попутной с распухшим носом и очень довольный собой, потому что перед этим успел сбить пару противников.
Голубь его встретил у капонира и сначала не сказал ничего. Постоял, посмотрел, потом уточнил, зачем он пошёл вниз один.
‐ Так он же уходил, товарищ старший лейтенант.
‐ Еще один пойдешь – не вернёшься.
И ушёл. А через час я видел, как они вдвоём сидели на бруствере, и Голубь выкладывал перед ним стреляные гильзы, переставлял их и что‑то говорил, а Мезенцев кивал.
Восемнадцатого Пётр привёз двадцать одну пробоину. Одна была в консоли размером с кулак. Он вылез, обошёл машину кругом, потрогал пальцем края и пошёл к Заболотному.
‐ Клеить будем? – спросил он.
‐ Клеить. А что мне, новую тебе везти? – Заболотный уже лез под плоскость. – Плоскость целая? Целая. Лонжерон цел? Значит, летаешь.
Вечером Пётр писал Маше и на полях нарисовал террикон и будку у переезда. Почта догнала нас девятнадцатого вместе с первой машиной тылов. Мне было одно письмо от матери, и в нём она в третий раз за лето спрашивала, не связать ли к зиме шерстяных носков и куда их слать.
Отвечал я под навесом огрызком карандаша и написал, что вязать пока не надо, тут стоит жара, и что с зимним у нас всё в порядке. Про то, где мы, писать было нельзя, а больше я и не нашелся что сказать.
Артём рядом дописывал своё и вслух прикидывал, дойдёт ли к октябрю.
‐ У нас же теперь всё быстрее пойдёт. Связь наладят, и будет как по расписанию.
‐ Ага. Дойдёт в лучшем виде. – Заверил я его.
В этот момент я вспомнил свою «почту» из прошлой жизни, сообщения, которые приходили мгновенно, и момент, когда видишь, что пользователь прочитал. Такое случалось со мной иногда, и каждый раз я потом прикидывал, чем бы отговорился, если бы ляпнул что‑то не к месту.
Двадцатого нас перебросили ещё раз, ближе к Павлограду, и там мы наконец встретились с полноценным прикрытием. Немец собрал что мог и держал переправы через речки, по которым отходил.
Я в тот день вышел в небо дважды и во второй раз достал «худого» на выходе из атаки. Он, дымясь, ушёл со снижение. Следить за ним было некогда, так как на хвосте висели двое. Подтверждения не пришло ни в тот день, ни позже, и мы его не записали. Артём переживал из‑за этого больше, чем я.
К двадцать второму бензин наконец стал приходить нормально: пригнали заправщики, привезли шестьдесят бочек, и вёдра мы убрали. Кондрат в тот вечер долго вытирал ладони, а потом развернул замшу и повесил её сушиться отдельно, на гвоздь.
Заболотный доложил, что исправных девятнадцать. Четыре из них, уточнил он сам у себя, держатся на честном слове, а это категория не ремонтная, и он это докладывает заранее.
Дождь пошёл в ночь на двадцать третье, первый настоящий за месяц. Мы сидели под навесом у кухни, человек десять. Аркаша гармошку не доставал. Он с Лукиным и с Кондратом делал новую воронку из немецкой канистры, и они втроём спорили с чего начать. Патрон лежал под скамейкой и обрабатывал кость, добытую днём. Соломенную яму за кухней Спиридоныч выстелил ему заново на второй же день.
Про реку в полку уже говорили вслух как будто это уже решено. Какой это будет месяц, и сколько мы там простоим, я не знал, но уже не злился на себя.
Вытащил книжку и по памяти нарисовал того белобрысого паренька. Первый портрет остался с ним, а мне он не давал покоя третий день, уж больно хмурый он тогда получился. Лицо я запомнил, а фамилию не спросил.
