Бумажная империя. Гепталогия (СИ) - Жуков Сергей (бесплатные онлайн книги читаем полные версии .TXT, .FB2) 📗
Вертолёт коснулся площадки мягко. Я заглушил двигатель и повернулся к ней:
– У меня для тебя кое‑что есть. Но для этого тебе нужно закрыть глаза.
– Что? – она недоверчиво посмотрела на меня.
– Доверься мне, – сказал я и достал из кармана шёлковый платок.
Алиса посмотрела на платок, потом на меня, потом снова на платок:
– Уваров, если это очередная твоя авантюра…
– Это лучшая из моих авантюр, – довольно улыбнулся я.
Она закатила глаза, но позволила повязать платок. Я помог ей выбраться из кабины – в вечернем платье и на каблуках это было непросто – и осторожно повёл по дорожке. Она вцепилась в мою руку и шла маленькими шажками, как человек, который одновременно боится и не может дождаться.
– Куда ты меня ведёшь? – требовательно спрашивала она меня не один раз.
– Увидишь, – невозмутимо ответил я в десятый раз, на что она лишь фыркнула:
– Я как раз не вижу, в этом вся проблема.
Под ногами мягко захрустел гравий, потом сменился чем‑то другим – ровным и гладким. Она нахмурилась:
– Это что, булыжник? У тебя во дворе булыжник?
– Присаживайся, – я подвёл её к стулу и помог сесть.
Она села, при этом сжав мою руку чуть крепче. Я чувствовал, как быстро бьётся её сердце.
– Готова? – спросил я.
– Конечно же нет, – саркастически заявила она. – Давай уже снимай, интриган!
Я развязал платок и в ту же секунду заиграл аккордеон.
Алиса открыла глаза и замерла. Она не ахнула, не вскрикнула, не схватила меня за руку. Она просто замерла, и по тому, как расширились её зрачки, я понял – попал.
Перед ней лежала узкая, мощёная булыжником улочка, уходящая вперёд метров на тридцать. По обеим сторонам стояли фасады домов с деревянными ставнями, коваными балкончиками и цветочными горшками на подоконниках. Тёплый желтоватый свет фонарей ложился на камень, отбрасывая мягкие тени. В воздухе стоял запах свежих круассанов и кофе. Где‑то за углом аккордеонист выводил ту самую мелодию, от которой Петрович чуть не сошёл с ума, а сейчас она звучала именно так, как должна была – негромко, тепло, по‑парижски.
Прямо перед ней стоял небольшой круглый столик на двоих с белой скатертью, двумя бокалами и свечой в бронзовом подсвечнике. А за столиком, прислонившись к фонарному столбу, стоял здоровенный мужчина в полосатой жилетке, фартуке и чёрном берете, надвинутом на глаза.
Гончий.
Мой начальник охраны, человек, способный сломать челюсть одним взглядом, стоял с блокнотом в руках и выражением лица профессионального парижского официанта. То есть – слегка надменным и бесконечно скучающим.
– Бонсуар, мадмуазель, – произнёс он с таким чудовищным акцентом, что аккордеонист на секунду сбился с ритма.
Алиса медленно повернулась ко мне. Её рот был приоткрыт, глаза – размером с блюдца.
– Уваров… – прошептала она. – Это что?
– Ужин, – просто ответил я и отодвинул для неё стул.
Она села, не сводя глаз с улочки. Взгляд скользил по ставням, по фонарям, по вывеске маленького кафе, где в окне виднелась стойка с круассанами и багетами. За этой стойкой, в поварском колпаке, стоял Колька, мой доставщик, и с невероятной серьёзностью изображал пекаря.
Из‑за угла появился Чёрный Пёс. На нём был берет, тельняшка и шарф, повязанный на шее тем особенным парижским узлом, который он, судя по всему, репетировал не один день. В руках он нёс маленькую колонку, из которой зазвучал бит, и Пёс, прохаживаясь по булыжной мостовой, начал читать рэп.
На французском, вернее, на том языке, который он считал французским. Из знакомых слов я разобрал «круассан», «бонжур», «мерси» и, кажется, «шампиньон», хотя в контексте рифмы это мог быть и «шампанское». Остальное было импровизацией, в которой русский мат переплетался с чем‑то отдалённо галльским.
Алиса смотрела на это с выражением человека, который не может решить – смеяться или плакать.
– Это просто невероятно… всё вокруг как настоящее, – тихо произнесла она, оглядываясь по сторонам. – Как ты это сделал?
– У меня хороший прораб, – улыбнулся я. – А ещё бурная фантазия.
Гончий принёс закуски. Его пальцы, привыкшие к оружию, неожиданно аккуратно расставили тарелки. Он даже салфетку положил правильно – слева от вилки. Подозреваю, что он тренировался несколько дней, ну или у него были припрятаны шпаргалки в манжетах.
– Месье желает вина? – спросил он, склонившись к столику.
– Станислав, если ты ещё раз скажешь «бонсуар», я не отвечаю за последствия, – прошипела Алиса, но её голос дрожал от сдерживаемого смеха.
– Это входит в стоимость обслуживания, мадмуазель, – невозмутимо ответил Гончий и разлил вино с таким достоинством, будто делал это всю жизнь.
Мы ели, пили, смеялись. Колька приносил горячие круассаны, Пёс периодически появлялся из‑за угла с новым куплетом, Гончий менял блюда с лицом, на котором боролись профессионализм и желание снять этот чёртов берет.
И тут Алиса замерла, уставившись на стену дома напротив нашего столика. Там, между двух фонарей, на кованом крючке висела она. Маленькая, тусклая, помятая синяя валторна. Алиса медленно поставила бокал на стол. Её пальцы дрогнули.
– Это… – начала она.
– Та самая, – кивнул я.
Она молча встала, подошла к стене и осторожно коснулась валторны кончиками пальцев. Провела по изгибу, по вмятинке на раструбе, которая появилась из‑за того, что я уронил её во время бегства из ресторана.
– Ты украл её… – прошептала она, а затем резко обернулась и воскликнула: – Из моей комнаты?!
– Конечно, для тебя я готов воровать её снова и снова, – рассмеялся я.
Она села обратно, взяла мою руку и крепко сжала. Несколько минут мы просто сидели молча, слушая аккордеон и глядя на тёплый свет парижских фонарей посреди петербургской ночи.
– У меня ощущение будто бы я в настоящем париже, – мечтательно произнесла Алиса, но я покачал головой и добавил:
– Но без Эйфелевой башни ощущения не те.
Девушка отмахнулась от моей фразу, но затем её зелёные глаза расширились. Она слишком хорошо меня знала, чтобы не понять.
Я молча поднял руку. Гончий, стоявший наготове, коротко кивнул и растворился в темноте. Через секунду послышался щелчок, потом гудение, а потом…
Ночь вспыхнула. Позади построенных домов, над декоративными крышами и трубами, мягким золотистым светом загорелась Эйфелева башня. Пятнадцать метров ажурного металла и покрашенного дерева, подсвеченного сотнями лампочек, поднимались в чёрное небо. Она была не настоящая, конечно. Уменьшенная, упрощённая, собранная руками Михаила и его бригады из металлического каркаса и строительных лесов. Но в этом свете, в эту ночь, на фоне звёзд – она была прекрасна.
Рот Алисы приоткрылся. Она медленно поднялась со стула, не отрывая взгляда от светящейся конструкции.
– Ты же не… – начала она. – Ты не украл Эйфелеву башню?.. Ты же не мог её украсть?! Она ведь больше… Она ведь больше?
– Я обещал тебе Париж, – сказал я, встав рядом с ней. – И если я не могу прилететь туда, значит я построю свой Париж тут. С мимами и багетами.
Она стояла, глядя на башню, и по её щекам текли слёзы. Не от грусти, а от того, что бывает, когда кто‑то делает для тебя невозможное и ты понимаешь, что невозможного для этого человека просто не существует.
– Даня, это невозможно… – прошептала она.
– В мире нет ничего невозможного, – ответил я.
Аккордеон стих. Голоса за спиной растворились. Я обернулся и увидел, что улочка опустела: ни Гончего, ни Кольки, ни Пса. Они ушли тихо, незаметно, как и было условлено. Остались только мы, башня и петербургская ночь.
Алиса тоже это заметила. Она посмотрела по сторонам, потом на меня:
– Куда все делись?
– Ушли, – пожал я плечами.
Она чуть наклонила голову, пытаясь понять, к чему я веду. А я стоял перед ней в золотистом свете башни и чувствовал, как колотится сердце. Я проворачивал многомиллионные сделки, не моргнув глазом. Вёл переговоры с людьми, от одного взгляда которых бледнели министры. Уворачивался от ракет английских истребителей и выкручивался из ловушек спецслужб. Но сейчас, доставая из кармана маленькую бархатную коробочку, я нервничал так, как не нервничал никогда в жизни.
