Заточи свой клинок и Вперед! 11 (СИ) - Шиленко Сергей (читать книги без сокращений txt, fb2) 📗
Пора.
Я оттолкнулся от валуна на этом самом слове, и мир, и без того медленный под «Рёвом», загустел совсем: пар над пароваркой встал столбом, крошки повисли над платком, а я прошёл два шага, разворачивая плечо, и на выдохе вогнал вилку дядюшке в шею, сбоку, под ухо, туда, где кончалась маска и начинался пухлый подбородок, все четыре иглы по самый черенок.
Вошла чисто. Шея под иглами подалась мягко, по-живому.
И в том же растянутом мгновении, на самом краю зрения, двигалась его рука. Дядюшкины пальцы держали бамбуковую палочку, одну, ту, которой он только что ел. Палочка коротко, без замаха ткнулась Зене в грудь, под ключицы.
Остановить я уже ничего не мог. Его движение и моё начались вместе и вместе закончились. Я рассчитывал подловить его на начале ответа, а иглы вошли ему в шею в тот самый миг, когда палочка коснулась Зены. Он успевал везде сразу.
Пластина в наруче потеплела.
Участник «Алая Вдова» выбыл.
Зена только что сидела на краю валуна, с клинком поперёк колен. Теперь там было пусто. Осталась рыжая оплавленная борозда в камне, а на платке нетронутый пирожок. Над тем местом, где она сидела, повисли огоньки, рыжий и бледный с голубым отливом, и ещё два. Её эссенции. Мне из них не взять ни одной: все четыре стихии у меня уже есть.
Живая.
Сидит сейчас на мостовой у Серебряной башни, злая, и трёт грудь. Пропуск у неё погас, второй раз сюда не войти, и это она знает лучше меня. Договор в силе, Чернокнижника я ей должен и там, внизу.
А дядюшка своё правило исполнил. Ответил той, кто ударила первой.
Он стоял передо мной с моей вилкой в шее, а я стоял на колене, куда меня донёс выпад. Рот у него улыбался.
— Хороший удар, сынок, — сказал он. — Быстрый. Честный.
И рассыпался.
Только что был дядюшка, жилет, щёки, салфетка в кулаке. Теперь на камень с сухим стуком сыпались бамбуковые щепки, жёлтые, расщеплённые вдоль волокна. Вилка осталась у меня в руке. На иглах ни капли.
Я ждал строку. «Участник „Безликий“ выбыл». Пластина в наруче лежала холодная.
Строки не было.
Ну конечно. Я бил в бамбук.
Когда?
Он сидел передо мной весь обед, ел, учил меня держать палочки, ревел быком на всё Пространство. Подменить себя он, похоже, успел только напоследок, пока вставал и складывал салфетку. Край у неё тогда приподняло ветерком, и я отложил это на потом. Зря. Ветра на Пространстве нет, ни разу не было с самой двери. Ветер был в полдень, на площади, когда мимо меня в башню прошёл кто-то невидимый и сорвал с мужика шапку.
— Не испугался, сынок?
Слова прозвучали из-за спины, в двух шагах, тем же домашним говорком.
Броня рванулась к спине. Вся разом стянулась между лопатками так, что в плечах хрустнуло, сильнее, чем за весь обед. Над щепками она даже не шевельнулась. С самого «пора» она жалась к спине, туда, где он стоял на самом деле. Боялась она всё время настоящего, а я колол того, кого она не боялась вовсе.
Я поднялся, стряхнул щепки с колена и повернулся.
Дядюшка стоял в двух шагах, целый и круглый. Из жилетного кармана торчала сложенная вчетверо салфетка в вишнёвых пятнах. Голову он склонил набок и ждал. Так ждут, когда у гостя задрожат руки: терпеливо, по-доброму, заранее зная, что задрожат.
Руки у меня не дрожали. Дрожало под рёбрами, и совсем не от страха.
Смех вырвался сам. Я стоял перед ним среди бамбуковых щепок, с вилкой в кулаке, и хохотал ему прямо в гладкую маску, во всё горло, так что эхо опять вернулось не с той стороны. Смех отдавался в рёбрах, в обожжённой коже под бронёй, и унимать его я даже не пытался.
Щёки под маской, которые весь обед ездили вверх-вниз, остановились.
— Ты чего, сынок? — спросил дядюшка. В голосе у него впервые не было ни пирожков, ни пельменей. — Головой ударился?
— Ты меня переиграл, — я вытер глаз тыльной стороной ладони, не выпуская вилки. — Понимаешь? Переиграл.
Больно мне бывало и после шестого этажа, и не раз. Только переиграть меня самого с Крота и Вельторовой западни не удавалось никому. Зверя с Князем я читал насквозь и ломал им их же расчёт. А этого не прочитал. Сидел с ним за одним платком, ел из одной пароварки и не прочитал. Он дождался моего выпада и подставил мне бамбук.
Ну наконец. Вот это соперник.
— Ко мне сюда всякие доходят, — медленно сказал дядюшка. — Плачут. К двери пятятся. Один пирожки мне обратно совал, думал, откупится. А ты смеёшься.
— А чего плакать? Окажись ты весь из бамбука, вот тогда было бы обидно.
Броня всё ещё жалась к лопаткам. Я повёл плечами. Тихо ты. Теперь он настоящий, и бояться его поздно. Теперь его надо бить.
«Рёва» осталось минут семь. Выносливость прибывала быстрее обычного: дядюшкино угощение работало исправно, и работало на меня. Сам кормил, пусть сам и пеняет.
Дядюшка смотрел на меня долго. Потом полез в жилетный карман, мимо салфетки, и вынул пару бамбуковых палочек. Чистых, ещё ни разу не макнутых в соус.
Нижнюю он взял, как перо, и не шевелил её вовсе. Работала верхняя.
Щёлк-щёлк.
Вот оно что. Весь обед он учил меня не палочкам.
— Ох, сынок, — сказал дядюшка, и щёки под маской снова поехали вверх. Только теперь медленно, будто он улыбался чему-то давно забытому. — Давненько за моим столом никто не смеялся. Ну, раз ты такой весёлый, будет тебе и второе блюдо.
Я ухмыльнулся во весь обожжённый рот и крутанул вилку в пальцах. Иглы прочертили в загустевшем воздухе светлый круг.
— Не бойся ложки, дядюшка. Бойся вилки. Один удар — четыре дырки…
Глава 2
Дядюшка выслушал про вилку с удовольствием и даже покивал: можно подумать, я похвалил его пельмени.
Палочки ответили за него: щёлк-щёлк.
Второго щелчка я ждать не стал. Под «Рёвом» два шага до него уложились в один, и вилка пошла в шею тем же путём, каким только что вошла в бамбук: сбоку, под ухо.
Камень под ногой хрустнул.
Из гладкого серого острова, где секунду назад не было ни трещинки, полезли бамбуковые пики. Толщиной в руку, срезанные наискось под частокол. Росли они все разом, снизу вверх, и метили мне в живот и в горло.
Забрало захлопнулось ещё на развороте. Я отдёрнул вилку и ушёл вбок через плечо, а пика чиркнула по наплечнику и проскрежетала так, что заныли зубы.
Только падать было некуда. Там, куда меня несло, камень уже вспучивался новыми остриями.
Аура развернулась, едва я о ней подумал. Девять фантомов и четыре стихийных меча ушли вниз, под меня, и прошлись по частоколу крест-накрест. Срубленные верхушки брызнули в стороны. Я приземлился на пятачок свежих пней, присел, и подошвы поехали по сочному срезу.
Пни тут же пустили ростки. Срубленное полезло обратно, по щиколотку, по колено, и с каждым моим вдохом поднималось ещё на ладонь.
Ага. Рубить можно сколько угодно, только толку? Отрастёт.
Дядюшки на прежнем месте не было.
Сбоку мелькнул жилет. Я повернулся к нему, а удар пришёл с другой стороны, в правый бок, коротко и без замаха. Броня приняла его на рёбра, и гул докатился до самого позвоночника. Палочкой. Той самой, которой он минуту назад подбирал пельмени.
Я рубанул фантомами туда, откуда прилетело, и прорубил в зелёной стене просеку шириной в дверь. Просека была пуста. А сзади, в стык забрала, уже сказали:
— Не туда, сынок.
Я крутанулся. Маска мелькнула за плечом и пропала в стеблях.
Второй заход пришёл слева, третий снова справа, в ту же точку на рёбрах, куда и первый. Я разводил фантомы веером, ставил их туда, где он только что был, и каждый раз клинки рубили пустые стебли.
— Ты, сынок, головой-то не верти, — посоветовали из стеблей. — Шею свернёшь.
— А ты постой на месте, я и не буду.
Броня гудела от ударов. Держала, но гудела, и лопатки так и не отпустила. Над щепками двойника она даже не шевельнулась. Этот, выходит, настоящий. «Шагом» за ним гоняться бесполезно: куда ни прыгни, его там уже нет, а кристаллы в наруче не бесконечные.
