Заточи свой клинок и Вперед! 11 (СИ) - Шиленко Сергей (читать книги без сокращений txt, fb2) 📗
Вот почему он Безликий. Лица у него в бою не поймать: жилет сбоку, маска уже за плечом, а где между ними сам дядюшка, глаз не успевает. Маску он, похоже, носит так, для порядка.
И это под «Тихим». Мир вокруг тянется, как остывающая карамель: срезанная верхушка висит в воздухе, лист с неё опускается медленнее пёрышка. Только под «Рёвом» я вообще вижу его удары, успеваю прикинуть, откуда придёт следующий, и развести тринадцать клинков так, чтобы они не рубили друг друга. А дядюшке до этой медлительности дела нет. Ну так и разогнан он тем же самым, впятеро. Я ему «Бычьего» сам налил, своей рукой, в ответ на пирожки. Гостю наливают лучшее.
Ладно. Хватит отмахиваться.
Я пошёл вперёд. Фантомы клином ушли перед мной и срезали стебли у самого камня, стихийные мечи держали бока. Огонь оставлял на срезах чёрные подпалины, Воздух сёк бамбук на колечки в палец толщиной. Всё, что лезло в просеку сбоку, без затей ломали Вода с Булыжником.
Валом по роще я не бил. Пока вал перезарядится, бамбук отрастёт раз двадцать, а сам дядюшка в полосу вала не встанет, не тот он человек. Валы для него и держу.
Просека росла. За спиной она зарастала с той же скоростью.
Дядюшка нашёлся наверху. Он стоял на срезе стебля, в два моих роста над камнем, палочки держал в пальцах. Стебель под ним гнулся, и дядюшка покачивался вместе с ним.
— Сынок, ты бамбук-то побереги, — попросил он сверху. — Это ж палочки на ужин. Чем я ужинать-то буду?
— Ужинать будешь вилкой, — сказал я. — Одолжу, если вежливо попросишь.
— Вилкой, — дядюшка пожевал губами под маской, пробуя слово на вкус. — Вилкой, сынок, едят люди без понятия. Кто торопится. Ткнул да побежал. А палочками ты каждый кусочек сперва уважишь.
— Я уже уважил. Четыре дырки на твоём бамбуковом.
Он засмеялся и перешагнул на соседнюю макушку.
— Хозяин, это трава, — проскрипел Булыжник, выдираясь из очередного стебля. — Я по камню. Траву рубить не нанимался.
— Тогда считай, что это очень зелёный камень.
Тринадцать клинков в работе ели выносливость горстями. Шкала проседала, а потом ползла обратно, быстрее, чем таяла: вишнёвые пирожки работали на меня. Хозяин перед дракой накормил гостя досыта и теперь получал этого гостя сытым. Я бы на его месте подумал дважды.
Два фантома срезали стебель под дядюшкой у самого камня. Бамбук повалился, а дядюшка оттолкнулся от падающей верхушки и перешёл на соседнюю простым шагом, даже не прыгнул.
Ну уж нет.
Я прыгнул следом. Под «Рёвом» ноги толкнулись сами. С ближнего среза я махнул на следующий и через три прыжка оказался наверху, на пружинящей зелёной макушке.
Сверху роща оказалась целым морем. Стебли поднимались в три, в четыре человеческих роста, качались, и между ними прямо на глазах лезли новые. Где-то внизу, под этим морем, лежал плоский серый остров. Отсюда его было не видно.
Дядюшка стоял шагах в пяти. Я срезал его стебель фантомом. Он перешагнул на другой и оттуда ткнул палочкой мне в запястье, броня звякнула. Я срубил и этот. Удар пришёл с третьего стебля, снизу, по правой кисти. Стебли пружинили, подбрасывали меня, и каждый раз, когда я рубил опору под дядюшкой, лес выталкивал рядом новую, повыше прежней.
Стоять тут было всё равно что на натянутой верёвке, которая ещё и растёт. Макушка уходила из-под ноги, когда я переносил вес, и выбрасывала обратно, стоило оттолкнуться. Я приноровился: толчок на прогибе, приземление на подъёме. Под «Рёвом» на это хватало времени. Дядюшке, похоже, не нужно было и его. Он стоял на гнущихся макушках и не качался, а раз даже успел поправить салфетку в кармане между двумя ударами.
Наверху так можно скакать до утра. Только «Рёва» до утра у меня нет.
Я перестал рубить и стал смотреть. Откуда он заходит?
Сбоку. Всегда сбоку, а потом за плечо. Бьёт в кисти: то в правую, то в левую, по пальцам, по запястью. Ни разу в голову, ни разу в грудь. Дальние тычки броня держит, и дядюшка это уже понял, но всё равно метит в руки. Сначала он забирает у гостя вилку. Потом всё остальное.
Ну-ну.
Наверху у него дом. Внизу, на камне, тоже его дом, но там хоть пол не качается. Пусть сам ко мне ходит.
Я шагнул с макушки вниз.
Падал я долго, под «Рёвом» всё долго. Стебли проплывали мимо, и я успел снести три, которые лезли под место приземления. Подошвы встали на камень, колени спружинили.
Кирпич вышел в левую ладонь, шершавый и тёплый.
Дядюшка пришёл, как я и ждал: из-за стебля, сбоку, сверху наотмашь в левую кисть.
Я подставил кирпич.
Дзынь.
Палочка встала на камне намертво и дальше не пошла. В руку отдалась лёгкая дрожь, и всё. У самого бедра из камня полез стебель с косым срезом, и я снёс его Мечом Огня, не глядя.
— Ишь ты, — удивились из стеблей. — Камушек. Ты его в рукаве носишь, сынок?
— В ладони.
Палочки так и лежали на кирпиче. Полмига, под «Рёвом» хватило разглядеть. Нижняя легла на камень и не шевелилась. Верхняя упала на неё сверху, щёлк, и весь удар ушёл в кирпич.
Тот же фокус, что за обедом. Нижнюю держи и не шевели, работает верхняя. Он мне это над пароваркой показывал, а я ловил пельмени и злился.
Дядюшка уже был в стороне. Следующий удар пришёл через вдох, в ту же кисть, с другой стороны. Дзынь. Я довернул кирпич и опять поймал. Потом ещё раз. Теперь я смотрел только на палочки у своего кулака: как ложится нижняя, как падает верхняя. Жилет мелькал где-то по краю зрения, и ловить его глазами я бросил.
Каждое «дзынь» уходило в кирпич, а оттуда в меня. Под рёбрами потеплело, потом начало жечь. Палочки бамбуковые, а бьёт он ими тяжело, по-кузнечному. Эхо набиралось быстро, быстрее, чем я рассчитывал. Жар поднимался от живота к горлу, давил изнутри на рёбра, и каждый новый «дзынь» подкладывал в эту печку ещё полено.
Долго так не простою. Сгорю изнутри раньше, чем он устанет.
Я развернул кирпич к роще перед собой и выпустил часть накопленного, примерно половину.
Стебли передо мной сложились разом. Бамбук лопнул вдоль, зелёные щепки брызнули веером, и на камне открылся пятачок шагов в десять, чистый, с измочаленными пнями по краям.
Дядюшки на пятачке, конечно, не было. Жилет мелькнул на краю и ушёл в зелень.
— Ох, сынок, — донеслось из стеблей с укоризной. — Сколько добра перевёл. Тут же на сто ужинов было.
— Отрастёт, — сказал я. — Сам видел.
Щепки ещё сыпались мне на шлем, медленно, по одной. Под «Рёвом» я мог бы пересчитать их все, только смысла в этом не было никакого.
Разрядом в него не попасть. Пока Эхо дойдёт до цели, цель уже за плечом. А бамбук стоит на месте и никуда не денется. Значит, Эхо пусть идёт в бамбук, а на дядюшку нужно что-то другое.
Под рёбрами отпустило. Остаток улёгся внутри тёплым комом и больше не жёг, держать его стало легко. Только пни на пятачке уже выбросили свежие побеги, по щиколотку, по колено. Ждать некогда.
Что держит быстрых?
Дундук в своё время ступил в противень с «Мёртвой хваткой» и врос в пол обеими ногами и ладонью, а потом невозмутимо доложил, что пол его держит. Железных перехватчиков на руднике тот же клей остановил на полном разгоне.
Фантомы сомкнулись вокруг меня и закрутились частой стеной, срубая всё, что лезло ближе вытянутой руки. За этой стеной я отправил вилку в наруч и взял оттуда другое. Глиняная бутыль с широким горлом легла в правую ладонь, полупустая, но увесистая. Внутри лениво перекатился густой состав. Пробку я трогать не стал. Пусть закрытая, так даже лучше: со стороны обычная глиняная посуда, каких в любой харчевне по десятку на полке.
Кирпич остался в левой.
— Ты, сынок, не мучайся, — сказал дядюшка откуда-то из стеблей, ласково, по-домашнему. — В меня не попадают. Хоть вилкой, хоть ложкой. Ты передохни, а я подожду.
— Так и ты в меня не попал, — сказал я. — Всё по рукам стучишь, а руки вот они, обе при мне. Может, у тебя палочки тупые? Давай заточу. Мне не трудно.
В стеблях хмыкнули.
— Ох, сынок. Язык у тебя, как твоя вилка. — Стебли зашуршали левее, потом правее. — А это что у тебя? Опять угощение? Ты гляди, я ведь не откажусь.
