Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗

Я долго стояла перед этой дверью. Сколько там может быть людей? Что они скажут, когда войдёт мокрая женщина в тапках, с мусором? Вызовут ли здесь полицию? Есть ли здесь полиция? Говорят ли здесь по-русски? Я ведь как-то прочитала вывеску…

Дверь открылась сама. Вернее, её открыли изнутри, и на пороге появилась маленькая пожилая женщина в фартуке. Седые волосы заплетены в косу и уложены короной. Очки на цепочке. Фартук был с карманами, и каждый карман что-то оттопыривало.

— Ну наконец-то, — произнесла женщина голосом, удивительно похожим на голос сороки, только без театрального придыхания. — Я уж думала, ты в арке застряла. С ними бывает. Заходи, заходи, не стой. Мусор давай сюда.

И она забрала у меня пакет так естественно, будто так и было договорено.

— Я… — только и удалось выдавить мне из себя.

— Вера. Знаю. Дария говорила, что письмо ушло. А её письма всегда доходят, хоть бы ты в погребе пряталась. Садись к печке. Нет, не туда, там Тобиасово место, он, конечно, не приходит уже лет двадцать, но место есть место. Вон туда, к окну. Сейчас суп.

Внутри было тепло, как в протопленной бане. Чайная оказалась небольшой: шесть столиков под клетчатыми скатертями, длинная стойка, большая изразцовая печь в углу. Вдоль стены тянулись крючки, а на крючках висели чашки. Десятки чашек, все разные: фарфоровые с розами, глиняные кривоватые, жестяная эмалированная с отбитым краем, одна огромная, как ведро, с надписью, которую я тоже прочитала: «Капитану. Не трогать». Под каждой чашкой на маленькой табличке было написано имя.

Людей в чайной не было. Только кот — огромный, рыжий, распластавшийся на печной лежанке, как упавшее одеяло, — приоткрыл один глаз и снова закрыл.

Я села к окну. Ноги дрожали, это я заметила только сейчас.

Женщина вернулась со стойки с подносом, на котором стояла глубокая миска, накрытая тарелкой, два пирожка на блюдце, кружка и толстое вязаное полотенце. Полотенце она бросила мне на колени.

— Голову вытри. Простудишься. Хотя тут простудиться трудно, улица не даёт, но лучше не проверять. Ешь. Я Марта. Марта Брей. Хозяйка всего этого.

Она обвела рукой чайную — и, кажется, заодно всю улицу.

— Спасибо, — произнесла я и стала вытирать волосы. Полотенце пахло лавандой и дымом. — Марта, простите, я не очень… Я не понимаю, где я.

— На Улице Трёх Лун, — Марта сняла тарелку с миски. Там был суп, густой, янтарный, с какими-то кореньями и кусками мяса. Запах ударил так, что у меня заурчало в животе. Я вспомнила, что последний раз ела вчера вечером: бутерброд с сыром в кабинете, над описанием проклятого яйца. — В Лавьере. Столица, если тебе интересно, хотя улица к столице имеет отношение довольно приблизительное. Ешь, говорю. На голодный желудок такие вещи не понимаются.

Я взяла ложку. Ложка была деревянная, с вырезанным на черенке полумесяцем. Суп был горячий и такой вкусный, что минут на пять я перестала думать. Марта сидела напротив, сложив руки на фартуке, и смотрела на меня поверх очков с выражением, которое я где-то уже видела. У бабушки так бывало, когда она смотрела, как я ем после школы, и одновременно мысленно перебирала, что сказать соседке.

— Вы знали Агату Лорис? — спросила я, когда миска опустела наполовину.

— Сорок лет, — кивнула Марта. — Сорок лет каждое утро, в половине восьмого, она приходила сюда за чаем с чабрецом и булкой с маком. Каждое утро, милая. Даже в тот день, когда… Ну. В тот последний день тоже пришла. Выпила чай, булку не доела. Сказала: «Марта, она скоро придёт». Я спросила, кто. Она говорит: «Наследница». Я говорю: «Агата, ты что, помирать собралась?» А она так посмотрела… Ешь пирожок. С капустой.

Я взяла пирожок.

— Она знала обо мне?

— Агата много чего знала, — Марта отвела глаза. Ненадолго, на долю секунды, но я это заметила. Моя работа, в сущности, и состоит в том, чтобы замечать, где у вещи шов. — Ты не думай, я не сплетничаю. Я вообще никогда не сплетничаю. Я просто обеспечиваю информационный обмен на улице. Это разные вещи.

— Конечно.

— Вот, например, господин Тиль из дома одиннадцать. Он съехал три года назад, потому что жена сбежала с капитаном речного буксира. Тем самым, чья чашка. Буксир назывался «Неустрашимый», а капитана звали Гаспар, и, между нами, он неустрашимым никогда не был, боялся пауков до обморока. Но это я не сплетничаю, это я тебе объясняю, почему одиннадцатый дом пустой. Понимаешь разницу?

— Понимаю, — произнесла я. Суп и пирожок делали своё дело: в голове прояснялось, а вместе с ясностью приходил страх, ровный и холодный, как вода в проруби. — Марта. Где Лавьер?

— Здесь.

— А где здесь? Это… Это какая страна? Это вообще…

Я не договорила. Слово «Земля» в этой чайной с её луной на вывеске звучало бы глупо. Марта поняла.

— Это не твоя страна, — мягко ответила она. — И не твой мир, если так тебе проще. Я в мирах не разбираюсь, я в пирогах разбираюсь. Агата говорила, что миров несколько, а улица когда-то стояла сразу во всех. Потом что-то случилось, и дороги позакрывались. А теперь улица открывается только перед тем, кому нужно… Ну. Как это Агата говорила. Второй раз.

— Второй шанс?

— Можно и так, — Марта пожала плечами. — Я сюда сорок лет назад пришла с одним узелком. Тоже, представь, ночью и в дождь. Правда, хоть в башмаках. А ты, гляжу, в тапочках.

— Я мусор выносила.

— Это бывает, — серьёзно сказала Марта. — Гаспара, к примеру, улица забрала прямо из бани. Ну, когда он сюда первый раз попал. Голого. Это было, конечно, неловко. Всем.

Я засмеялась. И снова со всхлипом, и снова заметила это слишком поздно. Марта не стала делать вид, что не заметила. Она перегнулась через стол, взяла мою руку в свою — маленькую, сухую, тёплую, с мозолью от ножа на указательном пальце — и сказала:

— Страшно?

— Да.

— Правильно. Было бы не страшно, я бы беспокоилась. Значит, голова на месте. Ничего. Ночь переночуешь, утром придёт Дария, всё объяснит. Дария всё объясняет. Иногда даже то, что не спрашивали.

— А как я понимаю, что вы говорите? Вы же говорите не по-русски. Я слышу… — я прислушалась. Действительно. Слова Марты звучали странно, мягко, с какими-то перекатами, а смысл приходил сам, как приходит смысл в знакомой песне, когда слушаешь не слова, а мелодию. — Я слышу, что это другой язык. Но я его понимаю.

— Улица переводит, — Марта махнула рукой. — Не спрашивай как. Агата говорила, что для тех, кому улица нужна, она делает всё понятным. Ну, кроме налогов. Налоги здесь непонятные для всех.

Она встала, пошла к стойке и вернулась с ключом.

Ключ был большой, железный, с узорной бородкой и кольцом размером с браслет. На кольце висела деревянная бирка, и на бирке выжжено: «7».

— Дом семь, — сказала Марта. — Агата оставила мне в тот день. Сказала: отдашь ей, когда придёт. Ещё сказала: «Пусть не боится. Лавка ей обрадуется». Я, правда, не знаю, как лавка радуется. Агата знала.

Я взяла ключ. Он был тёплым. Не от руки Марты — Марта держала его недолго. Тёплым изнутри, как камень, весь день пролежавший на солнце.

— Марта, — обратилась я к собеседнице. — Вы знали мою маму?

Марта посмотрела на меня. Очки у неё съехали на кончик носа, и глаза над ними оказались светлые, серые, очень внимательные. И, кажется, вдруг очень усталые.

— Это не мой разговор, милая, — ответила она. — Иди спать. Утром Дария.

И пока я соображала, как на это ответить, она уже несла мне сухую одежду: длинное шерстяное платье табачного цвета, широкое в поясе и коротковатое, и вязаные носки толщиной в палец. Переодевалась я за печкой, под презрительным взглядом рыжего кота. Платье пахло той же лавандой. Тапки мои Марта поставила сушиться на решётку у топки и сказала, что завтра отдаст, «если Гортензия не утащит, она обувь любит, хотя ей и некуда».

— Гортензия?

— Сорока. Ты её видела. Она старший оценщик.

— Чего?

— Лавки, — сказала Марта таким тоном, будто это всё объясняло. — Она сама так сказала. Ей сто двадцать лет, милая, с ней не спорят.