Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
А потом — руки. Большие, тёплые руки хватают меня, прижимают к шерстяному пальто, пахнущему дымом, и голос — мамин, не мамин, тот самый голос — плачет и смеётся одновременно, и говорит: «Нашлась, нашлась, нашлась…» И варежки нет, но это неважно, совсем неважно, потому что…
Я сидела на полу.
Не помню, как я там оказалась. Подсвечник валялся рядом, свеча погасла. Пальцы горели, как от крапивы. В голове звенело. И по губе текло что-то тёплое. Я поднесла руку к лицу — кровь. Из носа.
— Ох, — произнесли надо мной. — Ох, милочка. Ну я же говорила.
Гортензия спланировала с полки и села рядом со мной на пол. Близко-близко. Склонила голову, разглядывая моё лицо.
— Что это было? — прошептала я. Голос не слушался. — Что это… Там была девочка. Метель. Её мать…
— Дар, — сказала Гортензия. Голос у неё был странный: и довольный, и испуганный одновременно. — Я так и знала. Агата говорила, что у Лорисов он через поколение, а у Ирэны его не было, совсем не было, ни капельки, она даже пуговицу не могла по памяти найти. А у тебя есть. Вот так сразу. Варежку. Ох, милочка.
— Я не понимаю.
— Ты оценщица.
— Я знаю, что я оценщица. Я восемь лет…
— Нет, — перебила сорока. — Ты не знаешь. Ты думала, что ты оценщица, потому что умеешь определять, сколько вещь стоит. А ты оценщица, потому что можешь узнать, чего она стоила. Тому, кто её забыл. Это разное, милочка. Совсем разное.
Я посмотрела на варежку. Она по-прежнему лежала на полке — красная, маленькая, с белой снежинкой. Теперь ровно. Наверное, я всё-таки её поправила.
Мне было страшно. Не так, как в чайной, когда страх был ровным и холодным и его можно было отложить на потом. Сейчас страх был горячим, он сидел в горле и мешал дышать. Это не сон. Сны не пахнут снегом. Сны не оставляют на пальцах ожога. Это не нервный срыв: на нервном срыве не бывает кровотечения из носа и чужой матери, которая кричит в метели чужое имя. Это всё — по-настоящему. И я — тоже здесь по-настоящему, в мире, где вещи помнят, а я могу эту память трогать. И мне это не понравилось. Это было как засунуть руку в чужой карман и нащупать там чужое сердце.
Я сидела на полу и боялась. Просто боялась, не пытаясь ничего с этим делать.
Гортензия помолчала. Потом, неловко переступая, подобралась ещё ближе и прислонилась боком к моему колену. Перья у неё были тёплые и неожиданно мягкие.
— Нашлась она, — произнесла сорока, глядя в сторону. — Девочка эта. Если ты хотела знать. Тридцать лет назад. Варежка с тех пор и ждёт. Девочка уже бабушка, наверное. Придёт когда-нибудь.
— За варежкой?
— За тем, что в варежке. — Гортензия вздохнула. Я не знала, что сороки умеют вздыхать. — Не бойся. Они не кусаются. В основном.
— В основном?
— Есть одна табакерка, — сказала сорока уклончиво. — Но она на верхней полке.
Я засмеялась. В третий раз за вечер со всхлипом, но теперь мне было всё равно. Вытерла нос рукавом чужого платья — Марта простит, наверное. Посидела ещё, прислонившись спиной к полке. Вокруг тихо шуршало, переставлялось, вздыхало. Вещи устраивались на ночь.
В какой-то момент мне на плечи легло что-то мягкое. Я вздрогнула, повернула голову. Шаль. Большая, вязаная, серая, с кистями. Секунду назад она лежала на соседней полке, свёрнутая, — я её видела, у неё была бирка. Теперь она лежала на мне. Бирка висела у моего уха, и я скосила глаза, чтобы прочитать:
Шаль, шерсть. Забыта на скамейке в парке. Ждёт.
Ниже, другим почерком, мелким и круглым, свежими чернилами было приписано:
Пока что — греет.
— Это ты? — спросила я Гортензию.
— У меня лапки, — ответила сорока. — Это лавка. Я же говорила: она тебе рада.
Я закуталась в шаль. Голова больше не звенела. В окне, в тёмном стекле, висели три луны — серебряная, золотая и чёрная, — и вокруг чёрной светился тонкий ободок, как край монеты, которую кто-то держит ребром. Последнее, что я помню, перед тем как уснуть прямо там, на полу, между полками, — это звук. Колокольчик над дверью звякнул один раз, тихо, сам по себе.
Как будто кто-то вошёл. Или вернулся.
Глава 3. Условия наследства
Проснулась я от того, что мне в ухо сказали:
— Без четверти восемь.
Я открыла глаза. Надо мной был потолок — низкий, с тёмными балками, в одной из которых торчал старый крюк. Под щекой — пол, а точнее, свёрнутый край шали. Шея затекла так, что поворачивать голову пришлось в три приёма.
Гортензия сидела на прилавке, как часовой, и смотрела на меня.
— Без четверти восемь, — повторила она. — Дария приходит в девять. Ровно в девять, милочка, не в без одной минуты и не в одну минуту десятого. Агата однажды не успела причесаться к её приходу, так Дария стояла на пороге и ждала, пока она закончит. Молча. Я тогда линяла от нервов.
— Доброе утро, — сказала я. Голос был хриплый.
— Доброе, — согласилась Гортензия и добавила, подумав: — Орехи в жестяной банке под прилавком. Агата давала мне три утром и три вечером. Иногда пять. По праздникам.
— Сегодня праздник?
— Сегодня наследница вступает в права, — сорока задрала клюв. — По-моему, это праздник.
Я достала из-под прилавка жестяную банку с нарисованной на крышке белкой и отсчитала пять лесных орехов. Гортензия взяла их по одному с моей ладони, аккуратно, как дама берёт пирожные со светского блюда, и спрятала куда-то в недра верхних полок. Потом вернулась и съела шестой, который я не давала.
— Это был мой, — сказала она, когда я посмотрела. — Я его там ещё в прошлом месяце спрятала.
Комната при дневном свете оказалась менее загадочной и более пыльной. Солнце пробивалось сквозь витрину полосами, в которых плавали золотые пылинки. Полки стояли на своих местах — я проверила: и зонт был у двери, и шаль, когда я сложила её и вернула на полку, легла точно туда, откуда пришла, и сама расправила кисти. Варежку я обошла стороной.
В двери постучали. Я вздрогнула и посмотрела на часы — большие, напольные, в углу. Без четверти четыре. Они не шли.
— Это Марта, — произнесла Гортензия. — Марта стучит в два удара. Дария стучит в три. Остальные стучат как придётся, их не запоминаю.
Это была Марта. С корзинкой, накрытой полотенцем, и с моими тапками под мышкой — сухими и тёплыми.
— Чай с чабрецом, — сказала она, проходя мимо меня к прилавку и выкладывая на него всё из корзинки. — Булка с маком. Масло. Яйца, я сварила всмятку, ешь сразу, а то остынут. Сыр. Если ты такое не ешь, то я не знаю, что ты ешь, но потом скажешь. Гортензия, кыш от сыра.
Гортензия отодвинулась от сыра на полкорпуса. Не больше.
— Марта, — произнесла я. — У меня нет денег.
Марта остановилась. Посмотрела на меня поверх очков, как на ребёнка, который сказал за обедом что-то неприличное.
— Да кто ж с тебя возьмёт в первый день, — ответила она. — Потом будешь платить. Агата брала у меня в долг весь последний год, а потом расплачивалась разом, в конце месяца. Пятнадцать серебрушек. Вечно ворчала, что дорого, и вечно ела две булки, а не одну. Ешь давай. Дария не любит, когда принимают с крошками на лице.
Я ела быстро. Не из-за Дарии — просто опять оказалось, что голодна. Чай был горячий и пах летом. Булка — мягкая, с хрусткой корочкой, внутри мак, сладкий, с мёдом. Яйца я разбила ложкой, как бабушка учила, и зачерпнула жёлтое. На секунду, на одну короткую секунду, мне было хорошо. Просто хорошо, без всяких поправок.
Марта посмотрела на это и, кажется, осталась довольна. Ушла она без пяти девять, сказав, что не будет мешать, и добавив уже от порога:
— И не верь, если Дария скажет, что всё просто. У неё всё просто. А потом три года по судам.
* * *
В девять колокольчик над дверью звякнул. Ровно. Я как раз успела смахнуть крошки с прилавка в ладонь и вытереть ладонь о платье, что, конечно, было плохой идеей.
Нотариус Дария Вель оказалась высокой. Выше меня на голову, а я не маленькая. Худая, прямая, как трость, на которую она, впрочем, не опиралась, а носила её под мышкой, будто это был элемент делового костюма. Костюм был чёрный, строгий, с высоким воротником, застёгнутым до подбородка. Волосы — стального цвета, коротко подстриженные. Лицо узкое, длинное, с тонким носом и тонкими губами, и на этом лице не было ни одной лишней эмоции. Ни одной лишней морщины. Возраст я определила бы как «около пятидесяти, отличная сохранность». На груди, на тонкой серебряной цепочке, у неё висел медальон — овальный, тусклый, старый.
