Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗

* * *

Ключ повернулся в замке лавки легко, с мягким щелчком, будто его ждали. Где-то наверху, над дверью, звякнул колокольчик — один раз, высоко и чисто, и звук этот не затих сразу, а долго дрожал в воздухе, расходясь кругами, как от камешка в воде.

Я вошла. Закрыла за собой дверь.

Внутри было темно, тепло и пахло. Пыль — да, но не та мёртвая пыль, которая лежит в запертых квартирах, а живая, сухая, пыль бумаги и ткани. Лаванда. Старое дерево, натёртое воском. Кожа. Металл. Что-то сладковатое, похожее на засохшие розы. Запах большой антикварной лавки, в которой я была десятки раз, — и всё-таки не совсем он. В антикварных лавках пахнет деньгами. Здесь пахло… Я не могла подобрать слова. Наверное, людьми. Множеством людей, которых тут не было.

— Свет справа от двери, — раздался голос сверху. — Камень в чаше. Постучи по нему. Два раза. Не один, не три. Два.

Я нашарила справа на стене что-то вроде медной чаши на кронштейне. В ней лежал гладкий камень размером с яйцо. Постучала по нему пальцем. Два раза.

Камень засветился. Сначала тускло, как уголёк, потом ровнее, желтее, и через несколько секунд в лавке стало светло, как от хорошей настольной лампы. Тени отступили к углам.

Я стояла и смотрела.

Лавка была больше, чем казалась с улицы. Узкий зал уходил в глубину, к дальней стене, где виднелись лестница наверх и низкая дверь. Справа тянулся прилавок — длинный, из тёмного дерева, с латунной окантовкой, с весами, медной кассой с круглыми клавишами и раскрытой огромной книгой в кожаном переплёте. А всё остальное пространство занимали полки.

Полки шли от пола до потолка, вдоль стен и поперёк, образуя проходы, и были заставлены так плотно, что не сразу удавалось различить отдельные вещи. Чашки. Подсвечники. Шкатулки. Шляпные коробки. Детские туфельки, связанные шнурками. Перчатки — одна, вторая, ещё одна, все непарные. Очки. Часы, настольные и карманные, и одни огромные, напольные, в углу, остановившиеся на без четверти четыре. Связки ключей. Книги. Ножницы. Свёрнутые платки. Игрушки: тряпичная кукла без глаза, жестяной солдатик, деревянная утка на колёсиках. Курительная трубка. Зонт. Ещё один зонт. Скрипка без струн. Веер. Брошь в виде стрекозы. Пустая рамка для портрета. Табакерка. Подкова.

И к каждой вещи была привязана бирка. Маленький кусочек картона на нитке. Я подошла к ближайшей полке, осторожно, не прикасаясь, наклонилась и прочитала на бирке, привязанной к одной из перчаток:

Перчатка левая, лайковая, цвет беж. Забыта в омнибусе. Ждёт.

Соседняя бирка, на чашке с отбитой ручкой:

Чашка, фаянс, роспись — незабудки. Забыта при переезде. Ждёт.

Ещё одна, на жестяном солдатике:

Солдатик, олово, окраска утрачена частично. Забыт выросшим. Ждёт.

Почерк на бирках был разный. Некоторые — крупные, острые, торопливые. Некоторые — мелкие и круглые. Некоторые выцвели до неразличимости, другие были свежими, словно написаны вчера.

— Это Агата писала? — спросила я.

— Отчасти, — ответили сверху. — Отчасти лавка сама. Отчасти те, кто был до Агаты. Не трогай пока ничего.

Я подняла голову. Гортензия сидела на верхней полке, на чём-то, похожем на бронзовый подсвечник в виде дерева, и смотрела на меня.

— Почему?

— Потому что ты устала, милочка, и ещё ничего не умеешь. Иди наверх. Там спальня. Агата застелила свежее. Перед тем как…

Она не договорила. Перебрала лапами, отвернулась к стене. Хвост у неё дёрнулся.

— Гортензия, — произнесла я. — Мне жаль. Про Агату.

— Тебе не может быть жаль, — ответила сорока сухо. — Ты её не знала.

— Мне жаль, что вам грустно.

Сорока не ответила. Повозилась на подсвечнике, переступая с лапы на лапу. Потом сказала, не оборачиваясь:

— Наверху справа. Ступенька третья скрипит. Пятая тоже. Седьмая — это уже из вредности.

* * *

Спальня оказалась маленькой комнатой с косым потолком, одним окном на улицу и узкой кроватью с медными шишечками. На кровати лежало стёганое одеяло из лоскутов, и каждый лоскут был другим — бархат, ситец, шёлк, полотно. На тумбочке стоял подсвечник с огарком, лежали очки в роговой оправе, раскрытая книга обложкой вверх и бумажный пакетик, в котором, судя по запаху, были сушёные яблоки. Над кроватью висела вышивка в рамке: три луны и надпись, которую я прочитала с некоторым усилием, будто улице понадобилось время, чтобы перевести:

Что было — помни. Что есть — живи. Что будет — выбирай.

Я села на край кровати.

Вот теперь, когда никто не смотрел — ни Марта, ни сорока, ни рыжий кот, — меня затрясло. Не сильно. Просто мелко, неостановимо, как трясёт машину на холостом ходу. Я обхватила себя руками. Платье Марты кололось шерстью.

Я в другом мире. Я в чужом доме. Я в домашних носках, в чужом платье, без телефона, без денег, без паспорта. Где-то там, за зелёной дверью, которая не открывается, в Купчино, на седьмом этаже, стоит на подоконнике фикус. Его некому поливать. Хозяйка квартиры через неделю пришлёт голосовое сообщение на шесть минут. Через месяц — придёт сама и найдёт мои вещи, чашку на столе, недопитый чай. И что подумает? Что я сбежала? Что я…

Меня никто не будет искать. Эта мысль была самой холодной. Лёша, может, напишет пару раз. Глеб — обрадуется. Подруг у меня… Подруги у меня были, когда-то. Потом стало много работы, потом — Глеб, потом — снова работа, и как-то так получилось, что последние три года на мой день рождения мне звонила только бабушкина соседка тётя Валя и почему-то каждый раз желала «женского счастья и чтобы не болели ноги».

Я сидела и не плакала. Я вообще плохо плачу, это у меня с детства. Бабушка говорила: «Ты как мать. Та тоже никогда не плакала, а потом взяла и ушла».

Спать было невозможно. Я честно легла, накрылась лоскутным одеялом, закрыла глаза — и тут же открыла. Дом скрипел. Не так, как скрипят старые дома, оседая на холод, а как-то иначе: внизу что-то еле слышно шуршало, переставлялось, тихо постукивало. Будто кто-то в соседней комнате медленно, очень аккуратно раскладывал на полках вещи.

Через полчаса я встала, взяла с тумбочки подсвечник — свеча зажглась сама, как только я до неё дотронулась, и это я тоже решила пока не обдумывать — и пошла вниз. Третья ступенька скрипнула. Пятая тоже. Седьмая издала звук, который можно было описать только как презрительное фырканье.

Внизу никого не было. Светильник у двери горел ровно, но слабее. Полки стояли там же, где стояли. И всё-таки что-то было не так. Я прошла вдоль прилавка, всматриваясь, и поняла: зонт. Второй зонт, чёрный, мужской, с костяной ручкой. Час назад он висел на крючке у часов. Теперь он висел у двери.

— Гортензия? — позвала я шёпотом.

Ответа не было. Сорока, похоже, спала — или делала вид.

Я подошла к ближайшей полке. Свеча в моей руке трещала. На полке, на уровне глаз, лежала маленькая детская варежка, красная, вязаная, с белой снежинкой. Одна. К ней была привязана бирка:

Варежка, шерсть. Потеряна в метель. Ждёт.

Я не собиралась её трогать. Честное слово. Гортензия сказала — не трогай, а я всю жизнь проработала там, где «не трогай» — это закон, нарушив который можно оставить отпечаток на эмали за сто тысяч евро. Но варежка была такая маленькая. Такая обычная. В Петербурге такие варежки зимой висят на всех заборах вдоль детских площадок, и прохожие поднимают их из снега и цепляют на штакетник повыше, чтобы хозяин нашёл.

Я протянула руку и коснулась её кончиками пальцев. Просто чтобы поправить. Она лежала криво.

Мир дёрнулся.

Снег. Много снега, белого и колючего, он летит в лицо, забивается в рот, в глаза, и ничего не видно, только белое и серые столбы фонарей. Ветер. Холодно так, что болят зубы. Маленькая рука, моя рука, только не моя, совсем маленькая, мёрзнет, ужасно мёрзнет, потому что варежки нет, варежка где-то там, в белом, и мама кричит, мама кричит имя, не моё имя, чужое, и голос её рвётся, а я не могу ответить, потому что снег во рту…