Темнейшее искусство (ЛП) - Халле Карина (читаем книги онлайн бесплатно полностью без сокращений TXT, FB2) 📗
Она стоит чуть поодаль от него, сложив руки, прямая, напряжённая и неподвижная. Тёмные блестящие волосы напоминают лоснящиеся вороньи перья; они убраны с лица и заплетены в длинную толстую косу. На ней чёрное шёлковое платье с высоким воротом, застёгнутое до самого горла на сверкающие гагатовые пуговицы, и маленькая серебряная булавка у воротника. Кожа бледная, светящаяся; огромные голубые глаза, ресницы — как крылья мотылька, губы полные и чуть недовольные.
Уверена, что причина этого недовольства — я.
Её взгляд скользит по мне сверху вниз: платье, сумка, выбившиеся у шеи волосы, жалкие сапоги, промокшие до щиколоток, — а потом возвращается к лицу.
— Грейторн, — отрывисто произносит она.
— Это я. — Я едва заметно улыбаюсь ей.
— Веронелль Кейн. Второй курс. — Руки она не подаёт. — Нам поручают встречать новоприбывших, и в этом семестре мне досталась ты.
— Повезло же мне, — выдавливаю я. В неловких ситуациях я обычно шучу, а пока весь этот разговор чертовски неловкий.
— М-м, — произносит она, то ли задумчиво, то ли недовольно.
Она поворачивается и идёт, не утруждая себя ожиданием. Носильщик с кряхтением взваливает мой сундук на тележку и бормочет что-то недоброе о его весе; колесо скрипит.
— Пожалуйста, осторожнее, — говорю я как можно деликатнее, но он лишь щурится в ответ. Тогда я поворачиваюсь и спешу за Веронелль; сумка колотит по бедру, мокрый подол платья хлещет по щиколоткам.
За водяными воротами — коридор из чёрного камня, освещённый мерцающими свечами в железных держателях; потолок так высоко, что свет до него не достаёт. По мере того как мы идём, воздух становится всё холоднее, а Веронелль не сбавляет шага и ни разу не оглядывается.
— Ты уже пропустила вводное собрание, — говорит она, даже не взглянув через плечо. — Хотя, полагаю, это не так уж важно: ты ведь всё равно не будешь первокурсницей.
— Ой, прости, — говорю я, уже начиная теряться. — Мне сказали сесть на паром в десять.
— А я сказала им, что паромы с Брэкенских островов всегда опаздывают. Но разве меня послушали? Конечно нет. — Она глубоко и раздражённо вздыхает. — Впрочем, передо мной не извиняйся. Это тебе придётся довольствоваться моими примитивными объяснениями. Я, как ты скоро убедишься, не экскурсовод, и чем раньше смогу вернуться к учёбе, тем лучше.
Мне кажется, ничего не остаётся, кроме как снова извиниться, но я не уверена, что она меня слышит. Или слышит, но ей всё равно. Есть у меня небольшая склонность всем угождать, и её резкость эту склонность пробуждает.
Она ведёт меня через ещё один проход, и коридор выводит в огромный внутренний двор: по четырём сторонам — крытые арочные галереи, в центре — квадрат травы, посеребрённой росой; над всем этим громоздятся уходящие в туман башни. Их так много.
— Сколько здесь башен? — спрашиваю я.
— Тринадцать, — отвечает она. — Счастливое число Мортис.
Мы пересекаем двор, проходим мимо сухого фонтана и двух студентов, спорящих шёпотом на каменной скамье, — у одного из них на плече сидит ворон, — и входим в другой коридор на дальней стороне.
— Ты с Брэкенских островов, — замечает Веронелль с таким любопытством, что я понимаю: спрашивает она не просто ради разговора.
— Из Фернхоллоу.
— М-м. И поступила по результатам экзаменов, полагаю.
— Вообще-то нет, — признаюсь я. — Кажется, я никаких экзаменов не сдавала. Во всяком случае, практических. Ректор написал мне, я ответила, потом он прислал ещё письмо с новыми вопросами. Всего было, наверное, три или четыре письма. А потом меня приняли.
Она чуть замедляет шаг — всего на полшага. Оглядывается на меня через плечо, и в её глазах мелькает что-то непонятное.
— Письма, — повторяет она.
— Да.
— Ты не сдавала ни одного практического экзамена, и тебя приняли на второй курс? — Голос её теперь звучит выше.
Я могу лишь кивнуть и слегка пожать плечами.
Она снова отворачивается и несколько шагов ничего не говорит — достаточно долго, чтобы у меня запылали щёки. Не знаю, что сказала не так; знаю лишь, что ей что-то не понравилось. Позади снова громко скрипит колесо носильщицкой тележки, будто пытаясь заполнить тишину.
— Практические экзамены сдают все, — наконец говорит она. — В этом и смысл. Они отсеивают людей. Тех, кто не знает, как обращаться с магией, кто не способен с ней обращаться. Половина тех, кто приходит их сдавать, даже не рождённые Завесой. Просто начитались книг и думают, будто хотеть — всё равно что обладать даром.
Рождённые Завесой. Так в Мортис говорят о том, что бабушка называла «даром в крови». Любой может научиться зажигать свечу для мёртвых или вплетать защитные чары в дверной косяк, но всё, что выходит за эти пределы, либо есть в тебе от рождения, либо нет.
— О. — Я обдумываю её слова, но ответа, который ей понравится, у меня нет. — Ну, может, мои письма были очень хорошими?
— Может, — произносит она после долгой паузы. По тону я понимаю, что пока тема закрыта.
Мне хочется задать ещё вопросы, но я не решаюсь портить ей настроение сильнее прежнего. Я едва успела приехать, а уже пытаюсь придумать, как её расположить к себе и понравиться ей. К тому же мне не даёт покоя то, что следует из её слов. Ректор самого престижного университета в мире зачислил меня сразу на второй курс на основании одних только моих писем. Это о чём-то говорило, хоть я и не знала о чём.
И так ли уж это хорошо.
Коридор начинает подниматься по длинному пологому пандусу из стёртого камня, закручиваясь спиралью. Через каждые несколько шагов в стене — ниши. В латунных подсвечниках горят свечи, а под каждой — череп.
Я не могу отвести взгляд. Эти черепа совсем не такие, как в морской стене. За ними ухаживают, их отполировали так, что кость приобрела медовый цвет; каждый стоит на небольшой полочке с латунной табличкой, на которой указаны имя и даты. Внизу — подношения: монета, лента, сложенный листок бумаги, напёрсток, букет сушёных трав.
— Их называют Хранителями, — говорит Веронелль, наконец замедляя шаг; в голосе её мелькает благоговение. — Они умерли, служа университету. Преподаватели, учёные, несколько студентов, которые совершили что-то одновременно важное и глупое.
Умерли, служа университету. Я и не знала, что здесь имеется показатель смертности…
— Кто оставляет подношения? — спрашиваю я.
— Все. Со временем и ты будешь, когда поживёшь здесь достаточно долго, чтобы захотеть чего-нибудь от одного из них. Это не обязательно, но… — Она задерживается у одного черепа — с длинной челюстью и сколом на левом виске — и склоняет перед ним голову, словно кланяясь. — Не говори при них, если не хочешь, чтобы они запомнили твои слова. И никогда не трогай их, не оставив что-нибудь взамен. Впрочем, лучше вообще не трогай. Пока не поживёшь здесь достаточно долго.
— Почему?
— Потому что они трогают в ответ, — говорит она.
После этого она снова ускоряет шаг, и мы идём дальше. Миновав четыре пологих витка пандуса, выходим в узкий коридор, по которому тележка едва протискивается со скрипом. Потолок становится ниже, температура тоже. Свечи мерцают, когда мы проходим мимо.
— Четвёртый этаж, восточное крыло, — наконец говорит Веронелль. — Комнаты с первой по девятнадцатую. Твоя — девятая.
Она останавливается у двери, точь-в-точь такой же, как все остальные, и указывает на неё.
Носильщик отпирает дверь универсальным ключом, бросает мой сундук внутрь и прощается одним-единственным кивком. Бормочет что-то, вполне возможно проклиная меня, и уходит по коридору со скрипящей тележкой. Веронелль остаётся в дверях, пока я робко вхожу.
— Трапезная внизу, в западном корпусе, — говорит она; теперь, когда со мной покончено, речь её становится быстрее. — Ужин с четырёх до семи, так что поешь перед сегодняшней «Работой с костями». В склепы попадёшь по лестнице в конце этого коридора: вниз четыре пролёта, потом следуй указателям, которые словно ведут в темницу. Потому что они и ведут в темницу. А, и не опаздывай. Даже на тридцать секунд. Он запирает дверь.