Темнейшее искусство (ЛП) - Халле Карина (читаем книги онлайн бесплатно полностью без сокращений TXT, FB2) 📗
Четыре длинных стола из крепкого дуба тянутся вдоль всего зала; скамьи по обеим сторонам заполнены. Потолок вздымается сводом так высоко, что расписные балки тонут в тени. Через равные промежутки на цепях висят канделябры, каждый — огромное колесо со свечами. В дальнем конце поперёк зала, на возвышении, стоит отдельный стол, но сегодня вечером за ним пусто. Полагаю, там едят преподаватели, хотя пока кажется, что зал принадлежит студентам. По крайней мере сейчас.
Сбоку я нахожу раздачу и продвигаюсь вдоль неё, беря всё, что предлагают. Ломоть коричневого хлеба с ореховым привкусом. Миску густой мясной похлёбки, от которой поднимается пар. Кусок твёрдого белого сыра, крошащегося под ножом повара. Яблоко такого тёмно-красного цвета, что кажется фиолетовым. Здесь есть кувшины с элем и с водой, и, хотя время от времени я люблю выпить пива, сейчас решаю подстраховаться и выбрать воду. Нельзя допустить промаха на первом же занятии.
Я нахожу свободное место у конца одного из длинных столов, сажусь спиной к стене и принимаюсь за еду. Хлеб ещё восхитительно тёплый, корочка трещит под зубами, мякиш мягкий и чуть кисловатый. Похлёбка вкуснее всего, что я ела за последний год, — спасибо моей отвратительной стряпне: много ячменя, розмарин и такой нежный кусок баранины, что разваливается на ложке. Дома баранина бывает на свадьбах и похоронах, а здесь её подают в понедельник, в похлёбке, в миске, которую дадут любому студенту, стоит попросить.
Я ещё никогда и близко не видела такого богатства.
Я съедаю всё, хотя заставляю себя не торопиться и смаковать. Даже не подозревала, как проголодалась: переживания этого дня до сих пор заглушали аппетит.
Опустошив миску, я позволяю себе поднять глаза.
И вот она. Через три стола я вижу Веронелль. Вокруг неё компания, которая явно сложилась давно: каштановолосый парень с широкой улыбкой перегнулся через стол, чтобы что-то сказать девушке с точно такими же глазами; к скамье рядом с ней прислонена трость. Черноволосый парень с весельем наблюдает за их разговором.
Я немного смотрю на них. Веронелль режет яблоко на ровные аккуратные дольки и смеётся над словами улыбающегося парня. Потом поднимает глаза, скользит по мне взглядом, не задерживаясь, и смотрит куда-то дальше. Ладно, здесь мы, очевидно, незнакомы. Она выполнила обязанность, показав мне университет, и на этом наши отношения закончились.
Но, пока Веронелль избегает встречаться со мной глазами, я чувствую, как чей-то другой взгляд сверлит мне затылок.
Я медленно поворачиваю голову.
За соседним столом на меня смотрит девушка.
Она сидит совершенно неподвижно среди болтающих студентов, и, кажется, никто из них к ней не обращается. Её волосы такие светлые, что при свечах отливают серебром: длинные, распущенные по спине, с несколькими прядями у лица — красивого, с тонкими чертами и прямым носом. Она не ест, только разглядывает меня с нескрываемым любопытством.
Наши взгляды встречаются, и она не отводит глаз.
Я тоже — пару мгновений, пока не становится похоже на неловкую игру в гляделки. Чуть погодя я снова позволяю себе посмотреть в её сторону, но она уже вернулась к еде, как ни в чём не бывало.
Думаю, на сегодня с меня людей хватит. Закончив ужин, отношу миску на стол на козлах в конце зала, где собирают посуду для мытья, и выхожу из трапезной. Не хочу опоздать на занятие, но и слишком рано приходить не хочется, поэтому немного брожу по коридорам, всё разглядывая, прежде чем наконец нахожу склепы.
Лестница в конце коридора уходит вниз — и всё не кончается. После второго пролёта камень меняется: становится более гладким и тёмным, словно эту часть высекли в самом острове, а не сложили из отдельных блоков. Свечей здесь меньше, в воздухе — привкус земли и холодных минералов, как в пещере, веками не видевшей дневного света.
На четвёртом пролёте вниз я уже чувствую тяжесть здания над собой. Словно здесь, внизу, Мортис живее, сосредоточеннее. Я держу ладонь на стене и стараюсь не думать о том, что в ней, стараюсь не думать о маминых словах.
Указатели точь-в-точь как описала Веронелль: железные стрелки, прикрученные к скале, ведут всё глубже, пока в самом низу я не нахожу дверь — тяжёлую, окованную железом и уже открытую. Я вхожу.
Аудитория — зал с низким сводом, высеченный в том же чёрном камне; свечи в настенных держателях отбрасывают больше теней, чем света. Парт нет. Вместо них вдоль зала тянется длинная плита из светлого камня, похожая на стол — или, пожалуй, на алтарь. Вокруг стоят студенты, человек десять, и тихо переговариваются, кто компаниями, кто по двое. Среди них Веронелль, серебристая блондинка и девушка с тростью. Все знают друг друга — ещё одно напоминание, какая я здесь новая и чужая. На плите открыт деревянный футляр. В нём на тёмной ткани разложены кости — длинные, светлые, чистые, каждая чуть отличается от соседней.
Я нахожу место ближе к концу плиты и стараюсь выглядеть так, будто я здесь своя. Не выходит. Несколько любопытных взглядов обращаются ко мне — к новенькой. Я пытаюсь придать лицу как можно более приветливое, но нейтральное выражение и смотрю на кости, мучительно чувствуя себя в центре внимания.
Но по мере того, как приближается шесть часов, атмосфера в зале ощутимо меняется. Разговоры стихают. Кто-то откашливается. Один парень поправляет воротник и выпрямляется.
Потом несколько свечей гаснут и свет меркнет, словно что-то пронеслось по воздуху в глубине зала. Я оборачиваюсь и замечаю узкий проход, высеченный в дальней стене, которого прежде не видела. Из него выходит мужчина.
Высокий. Широкоплечий, крепко сложенный — настолько, что тёмный сюртук этого не скрывает. Густые шоколадно-каштановые волосы чуть вьются; по ним видно, что сегодня он уже не раз запускал в них пальцы, а на висках пробивается первая седина. Лицо серьёзное, словно созданное для каменной скульптуры. Крепкая челюсть, выразительный нос и рот — с полными, твёрдо очерченными губами. Кожа слегка загорелая, будто он больше времени проводит на воздухе, чем преподавая под землёй в школе некромантов. А глаза, когда на них падает свет свечей, янтарные, как мёд, поднесённый к пламени. И смотрят они так пронзительно, что мне вдруг кажется: меня видят всю, насквозь.
Он ни на кого не смотрит и ничего не говорит. Кладёт на плиту кожаную скатку и привычным движением разворачивает: внутри в ряд лежат тонкие металлические инструменты — крючки, зонды, маленькое плоское лезвие. Всё это больше похоже на хирургические принадлежности, чем на магические. В зале тишина. Не вежливое молчание студентов, ожидающих, что к ним обратятся, а напряжённое, словно все затаили дыхание и никто не хочет выдохнуть первым.
Разложив инструменты, он поднимает голову и окидывает зал острым взглядом.
— Кость не лжёт, — говорит он. Голос ниже, чем я ожидала, неторопливый, с суховатой ноткой, в которой может слышаться тепло… или предупреждение. — Кость говорит только правду о своём прежнем хозяине. Наша задача — добиться, чтобы правда прозвучала, без суеты, торжественности и приукрашивания. Мы сообщаем лишь то, что видим и знаем. Ничего больше.
Его взгляд движется вдоль стола, задерживаясь на каждом лице, на каждом по отдельности, словно он сверяется с мысленным списком.
Потом он переводит взгляд на меня.
На мне он не делает такой паузы, как на остальных. Его взгляд задерживается всего на секунду — достаточно, чтобы по шее поползло тепло. С лица он переводит глаза на мои руки, опущенные вдоль тела, и снова поднимает их. По крайней мере, у него хватает приличия не пялиться мне на грудь.
Потом, без улыбки и приветствия, он переходит к следующему студенту и заканчивает обход, а я остаюсь стоять с пылающими щеками.
— Сегодня — диагностика, — говорит он, кладя ладонь на плиту рядом с открытым футляром. Пальцы длинные, руки большие, и я замечаю шрамы на костяшках. — Мне не нужны ритуалы. Не нужно то, что вы помните с прошлого года. Я хочу узнать, что вы способны почувствовать.