Уйти нельзя. Он под запретом (СИ) - Вайзерманн Аделия (книги полностью .txt, .fb2) 📗

— То есть я — твоя обязанность?

— Ты — моя проблема, — поправил он. — Как и вчера.

— И, видимо, сегодня?

— Сегодня, — он помолчал. Я слышала, как он дышит — ровно, спокойно, но почему-то слишком громко для тишины зала. — Ты — моя единственная проблема.

Экран погас. Разговор закончился.

Я сидела и смотрела на чёрное стекло, в котором отражалось моё лицо. Бледное. Уставшее. С глазами, которые искали его даже в отражении — там, за стеклом, за монитором, за камерой.

— Ты сходишь с ума, — прошептала я себе. — По-настоящему. Клинически. Тебе нужен психиатр, а не куратор.

Но я не стала дергаться.

В 14:00 экран загорелся снова.

«Переход в сектор В-4. Сопровождение: куратор 001».

И снова встала. Пошла.

Сектор В-4 оказался маленькой комнатой без окон — я таких раньше не видела. Белые стены, белый пол, белый потолок. Только стол и два стула — металлические, холодные, с подлокотниками, которые отливали синевой под люминесцентными лампами.

На столе — стопка бумаг. Ровная, аккуратная, с подогнанными краями. Рядом — ручка. Чёрная. С серебряным колпачком. Не простая — с гравировкой, которую я не успела разобрать.

Он уже был там.

Сидел на стуле, сцепив пальцы в замок, смотрел на дверь. Ждал. Не на монитор, не в планшет — на дверь. Как будто знал, что я войду именно в эту секунду.

— Садись, — сказал он.

Я села напротив.

— Что это? — я кивнула на бумаги.

— Твой психологический портрет, — он подвинул стопку ко мне. — Система составила его за последние десять дней. Хочешь узнать, что о тебе думают алгоритмы?

— А ты? — я не взяла бумаги. — Ты думаешь иначе?

Он посмотрел на меня. Слишком долго для куратора, который смотрит на переменную.

— Я не алгоритм, — сказал он. — Я куратор.

— Это одно и то же, — я скрестила руки на груди. — Алгоритмы наблюдают, фиксируют, анализируют. Ты делаешь то же самое.

— Нет, — он наклонил голову. Чуть-чуть. Как будто мои слова задели его. — Алгоритм не нарушает правила. А я — нарушил. Вчера. Из-за супа.

Я усмехнулась. Не потому, что было смешно. А потому, что напряжение в комнате становилось невыносимым, и нужно было что-то с ним сделать.

— Ты будешь вспоминать этот суп до конца жизни? — спросила я. — Станет нашей историей? «А помнишь, дорогая, тот самый грибной суп, из-за которого меня понизили?»

Он не улыбнулся. Но в глазах мелькнуло что-то — тёплое, быстрое, как искра.

— Возможно, — он подвинул бумаги ближе. — Читай.

Я взяла первый лист. Бумага была плотной, дорогой — не такой, как в дешёвых офисах. С водяными знаками, которые я заметила, только поднеся к свету.

«Переменная 014. Эмоциональный профиль: нестабильный. Реакция на стресс: высокая, но нестандартная. Прогноз подчинения системе: низкий. Статус: аномалия».

Глава 12. Зависимость

После вчерашнего касания я перестала спать.

Не потому, что боялась. Не потому, что кошмары душили. А потому, что каждую ночь, стоило мне закрыть глаза, как перед внутренним взором возникали его пальцы на моей руке. Холодные. Сухие. Точные. Которые не убрали. Которые я не отдёрнула.

Я лежала на своем месте и смотрела в потолок, абсолютно ровный, что взгляду не за что было зацепиться, и считала часы до утра.

— Шесть, — прошептала я в темноту. — Пять. Четыре.

Чеширский Кот улыбался с брелока, все еще свисающего с тумбы. Эйдан знал. Он всегда знал. Его наглая улыбка говорила: «Ты врёшь себе, и я это вижу».

— Я не жду его, — сказала я Коту. — Я просто не могу уснуть. Это разные вещи.

Кот не ответил. Коты вообще редко отвечают, когда им задают вопросы, на которые нет правильных ответов.

Я перевернулась на бок. Подтянула колени к груди. Обняла себя за плечи — не от холода, а от того, что внутри разрасталась пустота, которую нельзя было заполнить ничем. Ни кофе, ни шутками, ни надеждой, что завтра он снова посмотрит на меня так, как смотрел вчера.

— Ты зависима, — сказала я себе. — Клинически. Тебе нужен реабилитационный центр, а не куратор.

Но я всё равно ждала утра.

В 6:30 я сдалась.

Встала. Оделась. Натянула джинсы, которые стали свободнее за последние две недели — система не баловала регулярным питанием. Завязала волосы в хвост, чтобы не лезли в глаза. Посмотрела в зеркало — бледная, с тенями под глазами, с губами, которые всё ещё помнили его дыхание.

— Ты больна, — сказала я своему отражению. — Клинически. Терминально. Неизлечимо.

Отражение кивнуло. Оно было согласно.

Я кивнула камере и глянула в коридор. Эксперимент продолжается.

На полчаса раньше обычного.

Потому что если я начну раньше, увижу его раньше. А если увижу раньше — день станет длиннее. А если день станет длиннее — у меня будет больше времени, чтобы быть рядом с ним. А если больше времени...

— Ты больна, — повторила я, сворачивая на знакомую улицу. — Клинически. Безнадёжно.

В 8:15 я сидела на своём месте.

Экран светился синим — ровным, спокойным, деловым. Монитор показывал график перемещений — пустой, потому что день ещё не начался, система не активировала маршруты, координаторы не получили команд.

Я смотрела на дверь наблюдательского сектора.

Ту самую, за которой он скрывался каждое утро. Чёрную, матовую, с табличкой «Только для уполномоченного персонала». За ней — коридор. За коридором — его кабинет. За кабинетом — он.

Я ждала.

— Кого ты ждёшь? — спросила я себя шёпотом, чтобы никто не услышал. Координаторы в сером уже начали заполнять зал, но они были далеко.

— Никого, — ответила я себе так же тихо.

— Тогда почему твой пульс — сто пятнадцать?

— Потому что я выпила много кофе, — соврала я.

— Ты не пила кофе. Ты встала раньше, но даже не спустилась на первый этаж к автомату.

— Тогда потому что...

Я замолчала.

Потому что дверь открылась.

И вышел Эйдан.

Чёрная рубашка, закатанные рукава, планшет в руке. Те же глаза — холодные, тёмные, глубокие. Те же плечи — напряжённые, как всегда, как у хищника перед прыжком. То же лицо — непроницаемое, как маска, как стена, как приговор.

Но я уже научилась видеть.

Под глазами — тени. Не такие, как у меня — глубже, темнее, словно он не спал не одну ночь, а несколько. На скулах — желваки, которые двигались, когда он сжимал челюсть — а он сжимал её часто, я заметила. В пальцах — лёгкая дрожь, когда он касался планшета — такая слабая, что никто бы не заметил. Но я заметила.

Он тоже не спал.

— Анна, — сказал он, подходя ближе. Голос — ровный, спокойный, но я слышала напряжение в каждой гласной. — Ты рано.

— Не могла уснуть, — ответила я.

— Я тоже.

Мы смотрели друг на друга. Метр расстояния. Тысяча камер вокруг. Десятки координаторов, которые уже начали двигаться по залу. Наблюдатели за стеклом, которые подняли головы.

— Это проблема, — подытожил он.

— Какая именно? — спросила я, хотя знала.

— Та, из-за которой мы оба не спим, — он сделал шаг ближе. Полметра. — Та, из-за которой я смотрю на твоё пустое место каждый день на двадцать минут раньше, чем ты должна прийти. Та, из-за которой я не могу сосредоточиться на отчётах, потому что думаю о том, когда ты войдёшь.

— Ты ждёшь меня? — мой голос стал тише.

— Я надеюсь, что ты придёшь раньше, — поправил он. — Это хуже.

— Почему?

— Потому что надежда — это зависимость, — он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то — боль? страх? — А зависимость в этом месте — смерть.

Он развернулся и ушёл в кабинет, не добавив ни слова.

А я осталась сидеть, с пульсом сто тридцать, с дыханием, которое сбилось, и с одной чёткой, ледяной мыслью:

Я ждала его.

Не систему. Не задание. Не тест. Не очередную провокацию.

Его.

Просто — его.

И это было страшнее всего, что происходило раньше.