Саратон, или Ошибка выжившей - Стичева Светлана (читать книги онлайн бесплатно полностью .TXT, .FB2) 📗
Когда мама откуда-то добыла разноцветные большие тома «Детской энциклопедии» и расставила их на полке под телевизором: «Только не хватай книги грязными руками!», я быстро замусолила энциклопедию до дыр. Тогда мама заполнила какие-то формуляры, и почтальонша начала вкладывать в наш почтовый ящик, помимо папиных газет, еще и журнал «Семья и школа». Там на последних страницах в рубрике «Классика живописи» всегда были цветные репродукции и истории создания известных картин. Мама выписывала этот журнал, только чтобы «ребенок приобщался к искусству», но сама не читала. Я приобщалась с удовольствием, подолгу рассматривая картины, вырезая ножницами особо понравившиеся и развешивая их с папиной помощью на стене своей комнаты. Мне очень нравилось все делать с папой. А особенно гулять по вечерам в Центральном парке.
В парке были качели, колесо обозрения и летний кинотеатр – летник, как его называли, где крутили только взрослые фильмы без «детей до шестнадцати». От основательных зданий зимних кинотеатров летник отличался отсутствием крыши и особой прелестью просмотра: на фоне звездного неба, под аккомпанемент стрекочущих кузнечиков, яркий экран казался окном в другой, таинственный и загадочный мир.
Программа прогулки у нас разнообразием не блистала: следовало обойти весь парк, вдыхая сладкий аромат цветущих акаций, остановиться, если встретишь знакомых, а потом в подходящей компании разместиться за столиками кафе. Детей отсаживали отдельно, каждому выдавалось мороженое в блестящей вазочке на тонкой ножке и бутылка лимонада на двоих. Мороженое было всегда одинаковое – жирный и сладкий пломбир, лимонад же сулил интригу: что в этот раз подвезут. Я любила «Саяны», чернявый юркий Пашка, сын папиного друга Мити, – «Дюшес», были любители «Буратино», «Ситро» и «Мандарина». Мы чинно начинали с мороженого, густого, тягучего, быстро оплывавшего в вазочке киселем, потом разбавляли его лимонадом и, пару раз зачерпнув ложкой, допивали прямо из вазочки, прилепившись губами к холодному краю и зажмурившись от удовольствия. Лимонадные этикетки мы забирали с собой, они легко отделялись и хранились потом в коробках вместе с другими предметами собирательства: календариками, сухими жуками-носорогами и камнями «куриный бог» с дырочкой посередине. Справившись со сладким, Пашка сообщал родителям пароль «гулять» и, получив отзыв «только недалеко», давал нам команду выступать на штурм акации возле кинотеатра, чтобы посмотреть короткий киножурнал, что всегда показывали в начале любого фильма. Взобравшись на дерево, мы почти ничего не видели, высокие стены кинотеатра загораживали обзор, но прекрасно слышали происходящее на экране. И отдельным удовольствием было тайком от взрослых поедать сладковатые цветы белой акации, срывая сразу кисть и потом отщипывая от нее похожие на фонарики с желтой маленькой лампочкой внутри, пахнущие медом цветочки.
– Только не глотайте! – поучал девочек толстый Эдик Шнайдер. – Надо пожевать и выплюнуть!
– Молчи, фашист! – Пашка затыкал Эдика, когда хотел, одной фразой.
Эдик краснел и надувался:
– Я не фашист! У меня мама русская!
– Ты по отчеству кто? – Пашка не унимался. – Адольфович! Вот и заройся тогда, гитлерюга!
У других немецких ребят папами были Людвиг, Эрик или Аскольд, их тоже могли обозвать фашистами, но Гитлером дразнили лишь Эдика, щекастого увальня, задумчивого мямлю. Глаза его сразу наливались слезами, он мог выкрикнуть что-то неубедительное в свою защиту, после чего отворачивался и замолкал, но не убегал и не лез в драку. Спина Эдика интереса у обидчиков не вызывала, и он странным образом продолжал всегда оставаться в компании, иногда обнаруживая полезные медицинские знания – нахватался от мамы-врача. У Эдика были многочисленные немецкие родственники, они разводили индюков и уток и, когда устраивали во дворе своего дома именины, угощали индюшиным паштетом невероятного вкуса.
Когда начинался фильм, с акации нас сгоняли строгие контролеры. Мы спрыгивали на землю и перед тем, как двинуться обратно к родителям, разглядывали парочки опоздавших на входе. Летник был традиционным местом свиданий влюбленных. Пригласить девушку именно в летник считалось негласным признанием, выражением романтических чувств. Согласие девушки означало взаимность симпатии.
– Эдька, смотри, твоя сеструха старшая, Ида! С Ринатом! – загоготал Пашка. – Немчура и татарва!
Невысокая круглолицая Ида, услышав мальчишеский смех, обиженно поморщилась и дернула за руку своего спутника, смуглого жилистого парня в светлой рубашке и серых брюках с идеально наглаженной стрелкой.
– Рина-ат…
Парень шагнул в нашу сторону, хлопнув в ладоши:
– А вот я сейчас кому-то!..
Мы бросились наутек, понимая, что шутки с Ринатом плохи. Он был самым старшим в многодетной семье без отца, работал в столовой на Комбинате и пользовался уважением. Я слышала, как к нему обращались при встрече и молодые, и старики: «Уважаемый Ринат Маратович!» Вот и Ида смотрела на него снизу вверх, приоткрыв пухлые губы, в глазах обожание: Ринат женихом был завидным, спокойным и обстоятельным, не жадным, не злым. Как поучала меня мама: «Главное, чтобы человек был хороший!» Сколько себя помню, мама готовила меня к замужеству, как к главному событию в жизни.
Ринат был из семьи татар, что осели в этих краях после депортации из Крыма в мае сорок четвертого. В Тушинске их было меньше, чем немцев. Немцы были не то из пленных, не то из специально собранных по лагерям. Считалось, что они городок и построили, после чего им разрешили остаться. А вот местных, таджиков или узбеков, мы видели только на рынке, где они торговали овощами и фруктами. В азиатах сильнее всего меня удивляло то, что они непрерывно, даже в жару, пили горячий чай из пиал с синим орнаментом и золотым ободком. Светло-желтый чай почему-то назывался зеленым, у него был кисло-терпкий вкус, и дома он у нас не приветствовался. Папа всегда заваривал черный, из пузатой бумажной коробочки с таинственной надписью «Байховый». А зеленый стоял на верхней полке кухонного шкафа, и доставали его только тогда, когда приезжала тетя Рая, мамина сестра. Она любила зеленый чай, считая его полезным для почек, и с тетей Раей никто не спорил, потому что она работала медсестрой в столице республики Душанбе.
Немецкий квартал, череда серокаменных одноэтажных домиков, был построен первыми поселенцами Тушинска и находился недалеко от нашего двора. За небольшими, по пояс, заборчиками из сетки, мы видели сухоньких бабушек в длинных старомодных юбках, поливающих жизнерадостную огненную герань, что росла под окнами. Бабушки перебрасывались между собой непонятными словами и всегда улыбались нам, детям, подсматривавшим из-за забора. Как-то раз одна бабушка пыталась угостить нас клубникой, протягивая тарелку крупных спелых ягод, но Пашка строго замотал головой, и мы не посмели. Так мы учились распознаванию «свой-чужой». Все непонятное, непохожее – это «чужое», это опасность, это нельзя. Немцы они немцы и есть, уже не враги, но кто их там знает.
А еще немецкий квартал был густо засажен фруктовыми деревьями: вишнями, яблонями и урюком. Дерево дикого абрикоса у нас в Средней Азии все так и называли – урюк, хотя дядя Володя, впервые приехав к нам в гости, долго удивлялся и поначалу даже спорил с папой, убеждая его, что урюк – это сухофрукт, сушеный абрикос, и никак иначе. Но потом он привык и к урюку, и к другим местным названиям (джида, карагач) и сам уже звал папу покурить «во дворе, на лавочке возле урюка». В отличие от собрата своего абрикоса, урюк растет вширь проворнее, чем в высоту, и имеет густую крону, что дает хорошую тень. Урюк любили высаживать во дворах, подальше от пешеходных дорожек: своими мощными корнями, что ползут далеко от ствола в поисках воды, он вздыбливает и корежит асфальт тротуаров. Поэтому на улицах азиатских городов росли, в основном, чинары, серебристые тополя и карагач, они не так портили асфальт корневой системой. Урюк зацветал весной самым первым, в конце марта, нежно-розовым цветом, не таким сочным, почти красным, как позднеапрельский миндаль. Уже в мае урюк начинал плодоносить, и окрестные дети забирались по гладким толстым ветвям, обрывая кислые сочные плоды. Объевшись зеленым урюком, можно было заработать понос, но никого это не останавливало, и даже родители наставляли детей только лишь для порядка: «Много не ешь!», понимая, что совсем запрещать бесполезно. В июне уцелевший урюк поспевал, становился оранжево-красным, по сладости обыгрывая абрикос, но уступая ему по мягкости и размеру. Главным секретом урюка были его косточки. Их кололи молотком на разложенной на полу газете, извлекая ароматное, без горчинки, ядро, что отправлялось последним в большую кастрюлю на плите с медового цвета сиропом и прозрачными половинками урюка. Это самое вкусное южное варенье, нужно лишь правильно соблюсти рецепт. И тогда зимой, достав из кладовки солнечного цвета банку с ореховой каймой у горлышка, можно вернуться в жаркое лето: сладкий запах урючного варенья мигом заполнял все пространство.