Осенняя почта - Аксенова Мария Дмитриевна (бесплатные онлайн книги читаем полные .txt, .fb2) 📗
Я перестала читать и молча пробежала глазами оставшиеся строки. Из всех звуков продолжилось только мерное жужжание мухи. Оно прерывалось звонкими ударами, когда муха пыталась проникнуть к свету через толстое стекло.
– А дальше? – не выдержал Ваня.
Я перевела взгляд на брата:
– Давай лучше другую почитаем?
Ваня посмотрел на меня серьезно, насупившись:
– Нет, эту.
Я вздохнула и продолжила:
«Обернулась мать птицей и вылетела из чума.
Закричал старший сын:
– Братья, смотрите, улетает наша мать птицей!
Тут побежали дети за матерью, кричат ей:
– Мама, мы тебе водички принесли.
Отвечает им мать:
– Ку-ку, ку-ку! Поздно, поздно. Теперь озерные воды передо мной. К вольным водам лечу я.
Бегут дети за матерью, зовут ее, ковшик с водой ей протягивают. Меньший сынок кричит:
– Мама, мама! Вернись домой. Водички на. Попей, мама.
Отвечает мать издали:
– Ку-ку, ку-ку, ку-ку. Поздно, сынок, не вернусь я».
Я захлопнула и отодвинула книгу. Мы сидели молча. Даже муха замерла на абажуре.
Я протяжно выдохнула, и от моих губ оторвался еще один кусочек тумана. Тогда я посмотрела на Ваню, который сидел съежившись, спрятав ладони между колен.
– Холодно?
Ваня кивнул.
В чемодане, что так и лежал на полу гигантской бабочкой, распластавшей крылья, я откопала Ванин флисовый костюм и свою толстовку, которые мы тут же натянули на себя.
В люльке завозился Федя. Я совсем про него забыла. Подошла и потрогала микроскопический нос – как льдинка. Я снова взялась ворошить чемоданные внутренности. Достала детский плед, подоткнула им Федю со всех сторон. Потом сняла толстовку и укрыла ею сверху.
В прихожей я надела ветровку. Помогло слабо, но лучше, чем ничего.
Вернувшись за стол, принялась крутить в руках пустую кружку. Пальцы были холодные, кружка – еще холоднее, словно не фарфоровая, а металлическая.
– Я знаю, почему мы мерзнем, – сказал Ваня.
– Потому что некому печь растопить.
Ваня помотал головой:
– Потому что на чердаке Снежный человек.
– Не выдумывай.
– Я не выдумываю. Я видел.
– Когда ты был на чердаке? Совсем с ума сошел! Ты же свалиться мог.
– Там везде снег, – сказал Ваня. – И Снежный человек на пианине играет.
– «На пианине», – передразнила я. – Что-то я не слышала никакой музыки. – И вообще, какой Снежный человек в сентябре?
– Поэтому он все еще там.
Я смотрела на желтоватое дно кружки.
– И что это значит?
– Когда снег на улице выпадет, он спустится к нам.
У меня по затылку пробежал холодок. Я невольно дернула плечами – умеют же мелкие жути навести.
– Так… – Я отставила ледяную кружку и поднялась. Хотелось сделать что-нибудь, чтобы избавиться от этого дурацкого ощущения после Ваниных фантазий. – Давай варенье в кипятке разведем? Будет горячий морс.
Ваня кивнул.
Придя из кухни с банкой варенья и горячим чайником, я едва успела наполнить кипятком первую кружку, как раздался щелчок – из-под кружки по столу поползла прозрачная лужа.
– Е-мое, лопнула! – Я грохнула чайником об стол и побежала за тряпкой.
Ваня уже стучал зубами.
Бросив эту чайную церемонию, я взялась искать, чем бы его согреть. Из соседней комнаты притащила ватное одеяло – большое и тяжеленное. Сделала из него гнездо на диване, усадила брата. Ваня – взъерошенный и нахохлившийся – напоминал настоящего птенца. Птенца кукушки.
Я вышла на веранду, прикрыв за собой скрипнувшую дверь. Галки уже не пугались, как раньше, не пытались забраться повыше. Только чуть посторонились, цокая по деревянному полу когтями.
Снова мне в глаза бросилось скомканное покрывало. Будь оно чистым, сейчас пригодилось бы.
Я подошла к приставной лестнице и посмотрела наверх, в черный прямоугольный проем, ведущий на чердак. Положила руку на потемневшую перекладину, отполированную бесчисленными прикосновениями каких-то других, чужих людей. Подалась вперед, собираясь встать на лестницу, но передумала. Еще раз глянула на темнеющий вверху прямоугольник. Лучше обратно в дом.
Я уже повернулась было к двери, но ясно же, что чердак не даст мне покоя. Резко выдохнула и, отгоняя разные мысли, принялась забираться по лестнице.
Когда глаза оказались на уровне чердачного пола, я увидела снег. Поднялась еще на одну перекладину. Краем глаза заметила слева робкое пятно света, но не решалась к нему повернуться. Вместо этого подула на густые снежные хлопья. Они шевельнулись, приподнялись, цепляясь друг за друга, и опять осели.
Не верится, что было лето и была жара, народившая весь этот тополиный пух. На улице мягкие пуховые ковры еще в июле свалялись от дождей. А здесь остались нетронутыми. Вот бы нам с мелкими закутаться в этот пух.
Ну хватит. Там Ваня наверняка ждет.
Я посмотрела туда, где маячило световое пятно, – и меня тут же обдало холодом, на этот раз изнутри. Световым пятном оказался квадратный проем окна в дальней стене – незастекленный. Под окном действительно стояло пианино, припорошенное все теми же хлопьями. Перед ним – стул, а на стуле – огромная белая глыба.
Глыба, кажется, уронила голову на клавиши. Спит. Неужели и правда до первого снега? Настоящего, не тополиного.
Я потянулась носком к нижней перекладине.
Старалась спускаться как можно тише, но каждое движение давалось с трудом: тело стало деревянным. Холодные пальцы, цеплявшиеся за лестницу, побелели.
Пол чердака оказался над головой, снова обернувшись потолком веранды.
В прихожей, закрывая за собой дверь, я заметила, как топорщатся волоски на руке.
Ваня тем временем спал, полусидя в своем ватном гнезде. Я подошла к люльке и дотронулась до пуговичного носа. Теплый. Значит, не зря пожертвовала толстовку.
Я села за стол, уронила голову на руки и уснула.
В моем сне мы с Ваней сидели на диване в этом самом доме и укрывались одеялом из тополиного пуха. Стоило кому-то пошевелиться, как одеяло ползло, распадаясь на хлопья. Я руками сгребала их в кучу, а сама все думала, почему же так холодно в сентябре. Бросила взгляд в окно, и у меня на глазах туман стал превращаться в снег. Неужели мы так долго здесь сидим? Когда успела наступить зима? И тут же услышала настойчивый стук. Не открою, решила я.
– Мама! – закричал Ваня.
Я вскочила, и стул грохнулся у меня за спиной.
Я посмотрела туда, где устроила брату гнездо. Ваня уже был на ногах, взъерошенный, с красным пятном на щеке, которую во сне подпирал рукой. Он сделал шаг вперед, забыв, где находится, зацепился за тяжелое ватное одеяло и рухнул на пол головой вниз.
Я бросилась к нему, готовая утешать и дуть на пострадавший лоб, но Ваня словно и не заметил падения.
– Мама! – шепнул он с надеждой.
– Где? – Я поставила его на ноги.
– Не знаю. Она стучала.
Я вгляделась в его лицо:
– Ты тоже слышал?
Едва Ваня кивнул, звук повторился: тук-тук – быстрый, отрывистый, будто стучали чем-то острым.
Но главное, раздавался он не в прихожей, не из-за двери, он рождался здесь, в комнате, совсем рядом. Мы оба перевели взгляд на шкаф.
– Шкаф же пустой, да? – спросила я.
– Не знаю.
– Когда ты искал, он был пустой?
– Я не искал в шкафу.
Я даже не нашла что ответить. Видимо, на моем лице все было написано, потому что Ваня добавил:
– Он страшный. Я не хотел его открывать.
Я выдохнула:
– Шкаф страшный, а чердак – в самый раз.
– Откроешь?
– Ты ведь понимаешь, что мамы там нет?
– Есть! – Ванины глаза заблестели, а губы принялись растягиваться в беззвучном плаче.
– Вань, мама не стала бы прятаться все это время. И тем более не стала бы стучать, а просто открыла бы дверцу и вышла.
И точно в подтверждение моим словам опять раздалось: «Тук-тук».
– Открой! – Ванины губы дрожали. Он сжал маленькие кулаки – всегда так делал, когда был на пределе, но не хотел реветь.
– Ладно, сейчас сам увидишь.
