Вкус «изабеллы» - Муленко Александр (чтение книг .txt, .fb2) 📗
Пристыжённый Ефим понуро взял эти мятые бумажные сотки, не глядя в лицо Ивану.
Когда хозяин экскаватора запихивал своё растрёпанное богатство обратно в костюм, из колоды его бумажек на землю посыпались монеты. Это была сдача из булочной. Мелочь Иван Иванович забирал у продавщиц машинально, кидал её в свои карманы небрежно и никогда не пересчитывал. Чтобы поднять улетевшие пятаки, Кротову нужно было покинуть кабину. Однако, покушав, он нежился от сытости в удобном сиденье и оставил без внимания разбросанные деньги. Ивану Ивановичу не хотелось спускаться за ними вниз. Гудкович подобрал всё до копеечки и протянул их обратно хозяину, но тот отмахнулся от послушного ему человека, как от назойливого гнуса, и пожаловал все эти мелкие деньги Ефиму на чаевые.
Рассказ четвёртый. Гудкович
В советское время старший прапорщик Гудкович обучал вчерашних мальчишек парашютному делу, приумножая славу воздушно-десантных войск. Его подопечные готовились поэтапно. Прыгали с вышек, потом бросались из самолётов и воевали пункты воображаемых врагов. Как-то в одном из горных районов внезапно поднялся сильный ветер и занес неопытного солдата на силовую линию электропередачи. Этот парашютист едва не погиб, зависнув на проводах. Приземлившийся рядом с ним инструктор Гудкович не растерялся. Он выхватил из сумки резиновый шлем противогаза, завернул им свою руку, взял в неё ножик и обрезал парашютные стропы ученика – спас ему жизнь. Ефиму сняли ранее наложенное взыскание, полученное им за пьяный дебош на танцплощадке. Он устроил его, поругавшись из-за девицы с молодым человеком, не оказавшим достойного отпора вояке в рукопашном бою. Вмешалась комендатура. Безызвестный тогда ещё инструктор-парашютист оказался в кутузке. Но после подвига в горах его героическое лицо появилось в гарнизонной газете «Красное словцо», а чуть попозже – во всесоюзном журнале «Сельская жизнь». Гудкович стал знаменитостью. Он вернулся на танцплощадку в форме десантника со всеми праведными значками своих отличий на груди, чтобы повторно заворожить ту самую дивчину, из-за которой случился конфликт. В стране стояли «горбачёвские» времена. Вино-водочные прилавки были покрыты пылью. Напившись шадыма, как и все нормальные люди не познавшие ответной любви, Ефим Захарович целый вечер прилюдно ухаживал за подружкой и даже пообещал посвататься, да только его симпатия испугалась безумного поведения разряженного гвардейца и убежала в слезах. Изо рта у Ефима пахло свежей резиной. Когда старший прапорщик отрезвел и очистил свою глотку от вони свежими фруктами, он тут же отправился на хату к девчонке, чтобы извиниться за конфуз. Было за полночь, когда влюблённый десантник, поднявшись на цоколь нехитрого деревенского дома, нашёл опочивальню своей любимой. Собак хозяева не держали, и казалось, что ничего не мешало знатному прапору устроить личную жизнь не хуже, чем у комбата. Тот на каждом деловом совещании костерил за «квадратные» яйца всех своих офицеров, охолостивших себя для безделья в личной жизни. Комбат ставил примером семью капитана Брагина, растившего пятерых детишек и гулявшего налево и направо, как и все военные лоботрясы. «Плодовитая бестия, – восхищался комбат, говоря о Брагине, – и жена его плодовитая – прямо заноза в сердце у всякого мужчины». Такими словами он заканчивал воспитание упёртых армейских холостяков, желая им скорейшего семейного счастья.
Ночная вылазка у Гудковича закончилась плохо. Когда он был уже на расстоянии дыхания от возлюбленной, не собака, а старый козёл Тишка, привязанный к столбику для того, чтобы не разорять капустные грядки на огороде, проявил завидную прыткость и ткнул армейского ловеласа рогами под задницу. Фима стукнулся головой об оконное стекло. Оно разбилось, и проснулся весь дом. Тишка вторично ударил горе-любовника в ягодицы. Посрамлённый Гудкович развернулся и дал ему сдачи. Это была решающая ошибка. Козёл упал и издох. На пороге дома появился хозяин с дробовиком. Наш вояка дал стрекоча. Он помчался в сторону ветхого курятника, запрыгнул на крышу и провалился насквозь. Куры заголосили, словно у них появилась в гостях лисица или волк.
Изгалялась прокуратура, рассказывая судьям всю подноготную сватовства. Девчонка ревела, доказывая свою невинность, и боготворила козла Тишку – ту единственную достойную мужицкую душу, защитившую её честь. «Я так его любила», – закончила девушка показания, имея в виду козла. Люди гоготали. Едва с Ефима сняли гипс, его воспитанием занялся политотдел. Военные педагоги всех мастей: замполиты, парторги, высшие командиры проводили собрания и около года на каждом из них поминали незадачливого мужлана Гудковича: «Сходил, – мол, – налево и убил козла вместо того чтобы осчастливить бабу потенцией». Позорили Ефима как могли: по-солдафонски, грубо, матерно, чтобы не в пример подрастающим «ржевским» был этот случай. Басисто рычали высокие генералы. Им вторили баритоны седых майоров, и совсем уже по-детски дискантами пересказывали всю эту историю сопливые лейтенанты и всякая молодая холуйская сволочь, живущая в каптёрках под шкурами у ротных командиров. После этого случая Гудковича исключили из партии и напоследок окрестили судом чести старших прапорщиков, признавши, что он дискредитировал Советскую армию в глазах у мирного населения. После этого Фиму отправили на склады – завхозом. Но не вследствие педагогической травли, а по причине его здоровья. Прыжки с парашютом пришлось оставить – ноги после падения в курятник не заживали. Героическое прошлое Гудковича кануло в лету. Он, конечно, остепенился, да остался холостяком…
Старая армия развалилась вместе с большой страной. Ефим Захарович оказался не у дел и новое мирное ремесло осваивал на стройках, работая подсобником у бывалых специалистов. В поиске достойного дела он подался в тюменский край. Не имея российского гражданства, Гудкович нашёл нелегальную работу на даче у богатого «Буратино». Вместе с другими бичами бывший вояка крыл ему крышу, стеклил и плотничал, также окучивал картошку, а когда получил свои первые деньжищи, то перебрался в город, подальше от мошкары, к случайной подружке, с которой без особой любви и согласия прожил почти два года. Работал он, как и прежде, по частным местам, где не нужно было ни документов, подтверждающих профессиональное мастерство, ни удостоверения личности. Его украинский паспорт остался залогом порядочности у женщины, с которой он сошёлся. Документы Ефима лежали на полке в старом шкафу, где помимо всяких тряпок хранились также другие бумаги и книжки. Всего бы ничего, да после очередного дефолта застройщики перестали выплачивать халтурщикам наличные деньги. Все накопленные людьми рубли обесценились, и жить на широкую ногу стало невмоготу. Примак бездарно валялся в депрессии на диване в чужой квартире, в далёкой стороне. Хозяйка его ежедневно пилила и выгоняла искать себе дело. Семейные сцены ожесточились, когда сожитель стал выпивать. Однажды появился участковый милиционер и провёл разъяснительную работу. После этой беседы Гудкович покинул свою подругу. Прощаясь, он объяснил причину разлуки: «Я как следует напьюсь до кондрашки, до положения риз и вернусь уже трезвым, с деньгами под мышкой». В пивной он рассказал про житейскую драму, поплакался, и, увидев, что Ефим никуда не годный, не нужный мужчина, недобрые люди его усыпили и продали за рубеж. Человек очнулся от холода в яме. Кругом громоздились горы, покрытые шапками снега. Это был Восточный Казахстан.
Весной он убежал из плена. Шёл ночами на северо-запад, стараясь не попадаться людям к нему недружелюбной страны. Минуя дозоры и полицейские разъезды, Ефим добрался до Актюбе и вышел к реке Урал. Высоких, холодных гор здесь не было, были низкие, покрытые ковылями холмы. Стояла жара, выжимающая последнюю влагу из травы. По степи метались пожары, оставляя чёрные плеши на многострадальной землице. Когда Гудкович решился нарушить государственную границу, случилась гроза. Ливень прибил огни на азиатской стороне, но в более плодородной России, на её берегу, пожар держался, цепко хватаясь за кустарниковые деревья, за пересохшие камыши обмелевших водоёмов, за сельскохозяйственные угодья, брошенные на произвол, и за поросли дикой конопли. Огонь притухал и вспыхивал снова, освещая золоченые купола старой церквушки, стоявшей на окраине станицы, где некогда проживали бравые уральские казаки, а ныне их безлошадные отпрыски-металлурги.
