Противоденствие - Пинчон Томас Рагглз (е книги .txt, .fb2) 📗
– И что мне с ним делать?
– А вам такого не надо?
– А вам?
– Не уверен. Возможно.
Настала весна, в парках и на улицах возникла колесная публика – в кричащих полосатых носках и длинноклювых кепках «Лихач». Умерились ветры с озера. Вновь возникли парасоли и взгляды искоса. Верна давно пропала – вновь вышла замуж, едва объявили решение суда, похоже, и, по слухам, жила теперь на Прибрежном озерном проезде где-то к северу от Дубовой улицы. Он какой-то вице-президент или что-то.
Одним ясным и обычным рабочим утром в Чикаго Лью случилось оказаться в общественном транспортном средстве, головою и взглядом ни к чему в особенности не устремляясь, – и тут он впал, совсем коротко, в состояние, коего, по его памяти, не то чтоб искал, но впоследствии постепенно начал считать благодатью. Несмотря на прискорбную историю скоростного транспорта в этом городе, ведомственное пренебреженье и высокую вероятность столкновения, травмы и смерти, увертюра рабочего утра ревела вокруг, как обычно. Мужчины и дальше охорашивали себе усы перстами в серых перчатках. Свернутый зонтик оставил вмятину на котелке, состоялся обмен словами. Молоденькие личные секретарши в шляпках из итальянской соломки и полосатых английских блузках с громадными плечами, занимавшими в вагоне больше места, чем ангельские крылья, с противоречивыми чувствами грезили о том, что ждет их на верхних этажах новехоньких «небоскребов» со стальными каркасами. Лошади вышагивали в собственных времени и пространстве. Пассажиры фыркали, чесались и читали газету, иногда всё одновременно, а иные мнили, будто могут сызнова впасть в нечто вроде вертикального сна. Лью осознал, что окружен со всех сторон свеченьем, новым для него, такого он не наблюдал даже в снах и нелегко приписать его модулированному дымом солнцу, начавшему освещать Чикаго.
Он понял, что все – именно таково, каково есть. Казалось, это больше, нежели он способен вынести.
Должно быть, он спустился на тротуар и вошел в сигарную лавку. Стоял тот ранний час в сигарных лавках по всему городу, когда мальчишки вносят кирпичи, всю ночь отмокавшие в ведрах с водой, дабы разместить их в витринах, чтобы товар оставался увлажненным. Внутри находился пухлый и щеголеватый субъект – покупал черутки отечественного изготовления. Немного понаблюдал за Лью – разве что не пялился на него, – а затем спросил, кивнув в сторону витрины:
– Вон та коробка на нижней полке – сколько в ней осталось колорадо-клар? Только чур не смотреть, в смысле.
– Семнадцать, – ответил Лью без малейших колебаний, какие мог бы заметить его собеседник.
– Знаете, а такое не всякий умеет.
– Что?
– Подмечать то и сё. Что за окном только что проехало?
– Блестящая черная рессорная двуколка, три рессоры, латунная гарнитура, гнедой мерин лет четырех, дородный господин в мягкой фетровой шляпе и желтом пыльнике, а что?
– Изумительно.
– Да не очень. Просто никто никогда не спрашивает.
– Вы завтракали?
В кафетерии по соседству ранняя публика уже побывала и разошлась. Здесь Лью обычно все знали, узнавали в лицо, а вот нынче утром, преображенный и прочее, он как будто бы прошел неопознанным.
Его спутник представился как Нейт Бирютч, заведующий отделом кадров в «Расследованиях Белого Города», детективном агентстве.
В ближнем и дальнем далеке взрывы, коим не всегда суждено оказаться опознанными в газетах назавтра, лениво вспарывали ткань дня, к чему Нейт Бирютч делал вид, будто прислушивается.
– Союз металлистов, – кивнул он. – Когда такого наслушаешься, развивается слух. – Он полил сиропом башню блинчиков, из которой таяло и вытекало масло. – Видите ли, тут не медвежатники, растратчики, убийцы, сбежавшие супруги, ничего подобного из грошовых романов, выкиньте все это из головы. Здесь в Чи, в этот год Господа нашего, все сводится к профсоюзам или, как нам нравится их называть, анархистской мрази, – сказал Нейт Бирютч.
– Ни с чем из этого никакого опыта.
– А выглядите квалифицированным, должен сказать. – Рот Нейта на секунду сделался коварным. – Поверить не могу, что что вам не предлагали пинкертоновскую работу, платят там чуть ли не чересчур хорошо, чтоб туда не записаться.
– Не знаю. Для меня перебор современной экономики, поскольку же наверняка жизнь не сводится только к заработку.
– О? А к чему?
– Ну, на этот вопрос дайте мне несколько минут.
– Если считаете, что работа на Ищейку – это жизнь нравственного убожества, вам следует на нашу лавочку взглянуть.
Лью кивнул и поймал его на слове. Опомниться не успел, а его уже внесли в зарплатную ведомость, и он, каждый раз входя в комнату, обращал внимание, как кто-то замечает якобы кому-то еще:
– Бешеные деньги, да человека там могут убить! – К тому времени, как Лью целиком расшифровал эту любезность, он поймал себя на том, что более чем способен попросту от нее отмахнуться. Должность его и полевые навыки были не худшими во всем заведении, но он знал, что отличает его обостренное сочувствие к незримому.
В «Расследованиях Белого Города» незримость была священным условием, целые, к черту, этажи конторских зданий отданы ее искусству и науке – ресурсы маскировки, превосходившие костюмерную любого театра к западу от Хадсона, ряды комодов и зеркал тянулись в дальние тени, акры костюмов, чащобы шляпных вешалок, на коих размещался весь Музей истории головных уборов, без счета шкафчиков, набитых париками, накладными бородами, мастикой, пудрой, тушью и румянами, красителями для кожи и волос, эдакий регулируемый газовый рожок у каждого зеркала, какой можно приспособить к чему угодно от приема в саду у коттеджа какого-нибудь миллионера в Новпорте [17] до салуна где-нибудь на пустошах в полночь, лишь подвернув клапан-другой. Лью очень нравилось там бродить, примерять различные парики, как будто каждый день – Всех Святых, но немного погодя он понял, что это ему не нужно. Он выучился делать шаг вбок дня. Куда б ни шагал он, там имелась собственная обширная, непостижимая история, ее опасности и восторги, возможность для необъявленного романтического приключения и преждевременных похорон, но когда он там оказывался, кому бы то ни было в «Чикаго», очевидно, было не так-то легко с уверенностью знать, где он. Не совсем незримость. Отклонение.
Однажды Нейт возник у стола Лью с толстой папкой, украшенной чем-то вроде королевского герба, изображавшего двуглавого орла.
– Не я, – Лью, отодвигаясь.
– В городе австрийский эрцгерцог, нам нужно, чтобы за ним кто-нибудь приглядывал.
– У таких парней своих телохранителей нет?
– Еще как есть, их там зовут «трабантами», но пускай стряпчий вам объясняет гражданско-правовую ответственность, Лью, а я просто старый топтун, знаю только, что на Базах сейчас пара тысяч мадьяр, у кого в душе лишь ненависть к этой птице и его семейству, может, и не без причины, и все они сейчас сюда сбегутся. Если б все было только в благотворных познавательных выставках на Ярмарочной площади и прочем, мне б и дела было мало, но рапортичка на юного Фрэнсиса Фердинанда такая, что он предпочитает нашу же Новую Дамбу и подобные ей злачные околотки. Поэтому тут любой переулок, любая тень, куда может поместиться обиженный работник заточки, – любезное приглашение переписать историю.
– Меня тут кто-нибудь подстрахует, Нейт?
– Могу выделить Причудела.
– Перепишите уже кто-нибудь! – нарочито воскликнул Лью, достаточно дружелюбно.
Ф. Ф., как его именовали в досье, как раз путешествовал по всему миру, и официально цель его турне заявлялась как «знакомство с иностранными народами». Тому, как этой цели отвечало Чикаго, предстояло выясниться. Эрцгерцог навестил Австрийский павильон, высидел «Балаган Дикого Запада Бизоньего Билла» с известным количеством нетерпенья и задержался на выставке «Лагерь Колорадского серебряного рудника», где, вообразив, будто, раз это лагерь, там обязаны быть и маркитантки, он возглавил свою свиту в оживленном поиске дам вопиющей репутации, каковой напряг бы способности даже матерого «верхоглаза», не говоря уже о таком новичке, как Лью: сперва беготня туда и сюда, а затем наконец выскочили на Аллею, приставали к актерам-любителям, не бывавшим нигде западнее Джолиэта, с непереводимыми бреднями на венском диалекте и жестикуляцией, которая легко бы оказалась – да что уж там, и была – воспринята неверно. Попечители в мундирах, затейливо теребя усики, пялились куда угодно, только не на ополоумевшего князька. Лью змеею скользил от одного архитектурного муляжа к следующему, рабочие костюмы его к концу каждого дня все измазаны белым от того, что он терся о несметное количество «накрывки» – смеси штукатурки и пенькового волокна, в тот сезон повсеместной в Белом Городе, предназначенной подделывать кое-какой бессмертный белый камень.
