Противоденствие - Пинчон Томас Рагглз (е книги .txt, .fb2) 📗
По временам улица выходила на маленькую пласу или слиянье с другими улицами, где установлены были палатки – кукловодами, музыкантами и танцорами, торговцами всем на свете: книгами по ворожбе, зажаренными голубятами на гренках, окаринами и казу, печеными кукурузными початками, летними кепками и соломенными шляпами, лимонадом и лимонным льдом, – куда ни поворачивался он, везде что-нибудь новенькое. Во дворике внутри двора он наткнулся на компанию мужчин и женщин, занятых медленным ритуальным движением, почти что сельским танцем – хотя Лью, приостановившись посмотреть, не был уверен, какой страны. Вскорости они вперились ответно, как будто неким манером знали и его, и всё про его беды. Когда с делом их было покончено, они пригласили его за стол под навесом, где тут же, за корневым пивом и саратожской картофельной стружкой Лью поймал себя на том, что исповедуется во «всем», чего по сути было немного —
– Мне нужно только неким манером покаяться за то, что я там натворил. Не могу я дальше с такой жизнью…
– Мы вас можем научить, – сказал один из них, казавшийся главным, – представился он лишь как Драва.
– Даже если…
– Раскаяние без цели есть двери к освобожденью.
– Это-то да, но я не смогу заплатить вам за науку, мне даже негде жить.
– Заплатить за науку! – Полный стол приверженцев это развлекло. – Заплатить! Конечно, заплатить вы сможете! Все могут!
– Вам придется остаться не только покуда выучите порядок, – поставили в известность Лью, – но и покуда мы не уверимся в вас. Здесь поблизости есть гостиница, «Эстляндия», где часто поселяются те кающиеся грешники, какие к нам приходят. Сошлитесь на нас, вам дадут хорошую скидку.
Лью отправился селиться в высокую, ветхую гостиницу «Эстляндия». Вестибюльные служители и дежурные коридорные вели себя так, словно ожидали его. Бланк, который ему дали заполнить, был необычайно длинен, в особенности раздел, озаглавленный «Причины длительного пребывания», и вопросы были вполне личными, даже интимными, однако его побуждали отвечать на них как можно откровеннее – вообще-то, если верить правовому уведомлению, напечатанному крупным шрифтом в шапке бланка, лишь абсолютно чистосердечная исповедь освободит его от уголовного преследования. Он попытался ответить честно, несмотря на постоянную борьбу со вставочкой, которую они ему навязали: перышко размазывало чернила и оставляло кляксы по всему бланку.
Когда заявление, отправленное на какое-то незримое бюро в другом конце конторской пневмопочты, наконец стукнулось обратно с проставленным от руки штампом «Одобрено», Лью сообщили, что в номер его должен сопроводить один из коридорных. Нельзя надеяться, что он его отыщет самостоятельно.
– Но я же ничего с собой не принес, ни багажа, ни даже денег – и, кстати, как я буду за это платить?
– Все улажено, милсдарь. Теперь ступайте, пожалуйста, с Хершелом и постарайтесь запомнить дорогу, потому что ему не захочется показывать ее вам повторно.
Хершел был крупен для человека его призванья, меньше походил на жокея в мундирчике, нежели на бывшего кулачного бойца. Вдвоем они едва вместились в крохотный электрический подъемник, который оказался страшнее худшей поездки на карнавальном аттракционе, какую Лью когда-либо предпринимал. Синие дуговые пробои от привольно болтавшихся проводов, чья плетеная изоляция вся растрепалась и покрылась толстым слоем сальной пыли, наполняли кабинку сильным запахом озона. У Хершела имелись свои представления о лифтовом этикете: он пытался завязать беседы о национальной политике, рабочих беспорядках, даже о религиозных разногласиях – для того, чтобы даже начать все это обсуждать, потребовался бы многочасовый подъем в такие возвышенные пределы, на какие еще не отваживался ни один армированный первопроходец. Далеко не раз вынуждены они были ступать в заваленные отходами коридоры, преодолевать железные лесенки, пробираться по опасным мосткам, не просматриваемым с улицы – и все лишь для того, чтобы вновь взойти на борт злодейского устройства на какой-то другой его остановке, временами перемещаясь даже не вертикально, покуда наконец не достигли этажа с комнатой, несколько висящей на ветру, сегодня осеннем и неослабном, с озера Мичиган.
Когда дверь распахнулась, Лью отметил кровать, стул, стол, гулкое отсутствие другой обстановки, кое в иных обстоятельствах он бы назвал прискорбным, однако здесь оказался способен мгновенно признать как идеальное.
– Хершел, даже не знаю, как должен отблагодарить вас.
Тот протянул купюру:
– Чаевые наоборот. Принесите мне бутылку «Старого Гидеона» и немного льда. Если будет сдача, оставьте себе. Учитесь бережливости. Начинаете понимать, как оно все улажено?
– Услуги?
– Они самые – и, может, немного колдовства. Исчезаете, как эльф в щели между досками, чем профессиональнее – тем лучше, а когда возникаете вновь, у вас уже бухло, про лед даже не говорю, видите.
– А вы где будете?
– Я коридорный, г-н Бомрак, а не гость. Для гостя тут, вероятно, не так много мест, а вот коридорный в заведении может оказаться примерно где угодно.
Бурбон для Хершела нашелся с ветерком: тут им торговали из каждого парадного, от москательных лавок до стоматологических кабинетов, и все отмахивались от Хершелова зеленого, ибо были странно счастливы, если Лью откроет у них кредит. К тому времени, как он вновь выследил коридорного, весь лед растаял. Это как-то дошло до Дравы, который, глубоко, хоть, возможно, и нездорово развеселившись, неоднократно стукнул Лью «палкой памятования». Решив, что его приняли, Лью продолжал выполнять даваемые ему поручения – одни заурядные, другие странные до того, что сразу и не уразумеешь, излагались они на языках, каких Лью не всегда понимал, пока не начал ощущать некоторый подход, закраинами своего осознания, словно трамвай в дали большого города, а также судьбоносное, быть может, опасное приглашение взобраться на борт и унестись в неведомые края…
Всю зиму, хоть и казалась та похожей на любую чикагскую зиму, коя есть разновидность Ада с минусовой температурой, Лью жил как можно экономнее, наблюдая, как его банковский счет ужимается до нуля, и во сне, и наяву его неотступно преследовали необычайно яркие грезы о Верне, все пронизанные такой нежностью, какой он никогда не замечал, пока жил с нею наяву. Из окна вдали, противореча прерии, до некоего пылающего акрополя вздымался мираж самого центра Чикаго, и свет его, словно от еженощного жертвоприношения, искривляло к красному концу спектра – он тлел так, словно вечно готов был вспыхнуть открытым пламенем.
Время от времени нежданно-негаданно являлся Драва – посмотреть на успехи Лью.
– Перво-наперво, – посоветовал он, – не могу сказать за Бога, но жена вас не простит. Она никогда не вернется. Если вы тут именно это считали расплатой, вам стоит сделать переоценку.
У Лью заныли подошвы, как будто им хотелось оказаться аж в самом центре Земли.
– А если мне все равно, что потребуется для того, чтоб ее вернуть?
– Покаяние? Вы его все равно отработаете. Вы не католик, г-н Бомрак?
– Пресвитерианец.
– Многие считают, что между грехом, покаянием и искуплением существует математическое соотношение. Чем больше грех, тем больше покаяние и тому подобное. Наша же собственная точка зрения всегда заключалась в том, что связи нет. Все переменные независимы. Каетесь не потому, что согрешили, а потому что такова судьба ваша. Искупает вас не то, что вы каетесь, а то, что покаяние происходит. Или не происходит… Здесь ничего сверхъестественного. У большинства людей колесико по проводу ездит, или какие-то рельсы по улицам проложены, или есть некая направляющая или канавка, по какой они движутся к своей судьбе. Вы же привольно отскакиваете. Избегаете покаяния, а потому и определения.
– Съезжаю с катушек. А вы пытаетесь помочь мне вернуться к тому, как живет большинство людей, так что ли?
– «Большинство людей», – не повышая голоса, хотя что-то внутри у Лью дернулось так, словно повысил, – исполнительно и тупо, как рогатый скот. Делирий буквально означает вывалиться из борозды, которую пашете. Считайте это плодотворной разновидностью делирия.
