Противоденствие - Пинчон Томас Рагглз (е книги .txt, .fb2) 📗
Вот так-то Мерл и Орги, после долгого скитанья от работы к работе, докатились до остановки в округе Сан-Мигель на следующие пару лет – как выяснилось, средь худших годов в истории тех бессчастных гор. В последнее время Мерла навещало странное чувство, что «фотография» и «алхимия» – просто два способа намекать на одно и то же: выкуп света из инертности драгоценных металлов. И может, долгий путь сюда для него и Орги был не результатом какого бы то ни было праздного скитанья, а скорее – тайного императива, вроде силы тяготения, из всего серебра, какое он напроявлял в картинки, какие наснимал за все эти годы, – как будто серебро было живым, с душою и голосом, а он на него работал так же, как и оно на него.
Четвертое июля началось жарко и стало жарче, ранний свет на пиках спускался, занимал собою немногие облачка яркие и лепные, а дождя не сулили, нитро принимался сочиться из динамитных шашек задолго до того, как солнце оторвалось от хребта. Среди скотоводов и всадников с родео день нынешний был известен как «Ковбойское Рождество», а вот Уэббу Траверзу оно было больше Национальным Праздником Динамита, хотя можно было б и убедиться, что многие, кто были католической веры любили доказывать, будто тем днем должно было б стать Четвертое декабря, праздник св. Варвары, покровительницы артиллеристов, оружейников и – с натяжкой не такой уж и большой – еще и динамитчиков.
Сегодня всеми – гуртовщиками и кабатчиками, конторскими служками и неисправимыми, учтивым старичьем и крикливой бесшабашной молодежью – рано или поздно завладеет всеохватная динамитная мания. Станут брать частички шашки, присоединять капсюль и запал, поджигать их и швырять друг в друга, бросать в резервуары и устраивать рыбные жарехи на весь день, пробивать живописные узоры в пейзаже, которые назавтра едва ль не исчезнут, закладывать их подожженными в пустые пивные бочки, чтоб скатывать те с горных склонов и принимать пари, насколько близко к поселку разлетится на куски, – как ни поверни, идеальный день для кое-чего в той доброй Пропаганде Действия, что просто смешается со всем прочим тарарамом.
Уэбб шатко поднялся со своей скатки после одной из тех ночей, когда не столько спал, сколько прерывисто сознавал время. По всей долине уже слышались взрывы – разогрев. Сегодня предстоит сравнительно рутинная работа, и Уэбб предвкушал в ее конце немного посидеть в салуне. Сарсуэла стояла у ограды, ждала, зная Уэбба достаточно давно, чтоб иметь представление: что б день ей ни готовил, в нем будет взрыв, к чему кобылка привыкла и чего даже ждала.
Уэбб проехал вверх по долине и затем через перевал Красной Горы, цикады стрекотали мимо, как затянувшиеся рикошеты. Немного погодя привстав на водопой, он столкнулся с воловиком в крагах и наштанниках, в шляпе с отогнутыми вниз полями, при нем собака и несвязанный обоз осликов, известных в здешних местах как «кенари Скалистых гор». Располагающие к себе животные, навьюченные ящиками с динамитом, капсюлями-детонаторами и фитилями, паслись вокруг, щипля дикие цветочки. У Уэбба сперло дыханье, а в голове забродило, что имело мало отношения к высоте. Славен будь, да он просто нюхом чуял этот нитро. Никакой китаеза с его опием не мог бы сродниться ближе, нежели Уэбб и вот эта тонко уравновешенная химия. Лошадке своей он дал попить, однако в тревожащем присутствии назального желанья не склонный слишком уж доверять собственному голосу, сам остался в седле, с непроницаемым лицом и своей тягою. Ословод с таким же удовольствием не более чем кивнул, предпочитая поберечь голос для своего каравана. После того, как Уэбб двинулся дальше, собака встала и немного погавкала – не предупреждая, не злясь, просто зная свое дело.
Вейкко ждал, как и условились, у террикона старой шахты «Затмение Союза». Уэбб, способный с сотни ярдов распознать, насколько чокнуто склонен себя чувствовать финн в тот или иной день, заметил двухгаллонную флягу, подвешенную к луке седла у Вейкко, наверняка полную того домашнего картофельного самогона, к какому все они имели склонность. Из головы его, к тому же, похоже, вырывались языки пламени, но это Уэбб списал на некий фокус-покус света. По лицу его Уэбб определял признаки подступающего динамитного головняка – слишком долго он околачивался рядом, вдыхая пары нитро.
– Опаздываешь, брат Траверз.
– Сам-то я б лучше на пикник, – ответило Уэбб.
– Очень плохое у меня настроение.
– А я-то тут причем?
– От тебя оно у меня обычно только хуже.
Какой-то такой разговор происходил между ними обычно раз-два в неделю. Помогал им ладить – досада для них обоих работала светской смазкой.
Вейкко был ветераном загонов Кёр-д'Алена и стачки в Увечном Ручье с требованием восьмичасового дня. Там его быстро узнали на всех уровнях закона, а особенным любимчиком он стал у милиции штата, которой нравилось глядеть, сколько колотушек он способен вынести. Наконец его загребли широким бреднем и примерно с двумя дюжинами других союзных горняков запечатали в «пулмен» с боковой дверью и отправили на юг по «Денверской и Рио-Гранде» через незримую границу в Новой Мексике [33]. Охрана сидела наверху с пулеметами, а заключенным приходилось, считайте, ссать где могли – иногда, в потемках, друг на друга. Посреди ночи, в глубине южных Сан-Хуанов поезд остановился, над головой раздался железный лязг, дверь откатилась вбок.
– Конечная всем вам, – выкрикнул недружелюбный голос, и немногие среди них готовы были услышать это как-то иначе, нежели наихудшим манером.
Однако их лишь высадят, чтобы шагали себе пешком, башмаки в очередном акте подлости отберут и велят и близко не подходить к Колорадо, если не желают в следующий раз уехать из штата в ящике. Оказалось, что они поблизости от резервации апачи, и индейцы были достаточно добры – приняли ненадолго Вейкко и нескольких других к себе, не говоря уж о том, чтобы поделиться с ними своим бездонным запасом кактусового пива. Они полагали смешным, что белые люди так неприятно ведут себя по отношению к другим белым, вообще-то обращаются с ними так, будто те – индейцы, а кое-кто из них уже верил, будто Колорадо из-за его формы на самом деле было создано как резервация для белых. Кто-то вытащил старый школьный учебник по географии с картой штата в нем, включая и границы их собственной резервации: оная карта показывала Колорадо как прямоугольник, семь градусов долготы в ширину на четыре градуса широты в высоту – четыре прямые линии на бумаге составляли те границы, которые Вейкко запретили пересекать, – не то чтоб там были реки или хребты, где лежала бы в засаде милиция, готовая палить в него, едва он переступит эту черту, – из чего он умозаключил, что, раз изгнание из Колорадо настолько абстрактно, он может, если только не будет выходить на дороги, возвращаться в штат в любое время и попросту не сдаваться и дальше, как и прежде.
С Вейкко выбирать приходилось преимущественно из двух тем: способы детонации или далекая его родина и ее многострадальная конституция, ибо Уэбб никогда не видел, чтобы он поднимал стакан, к примеру, за что-нибудь, не посвященное паденью русского царя и его зловещего генерал-губернатора Бобрикова. Но иногда Вейкко все ж давал себе волю и пускался философствовать. Он никогда не видел большой разницы между царским режимом и американским капитализмом. Бороться против одного, рассуждал он, это бороться и против другого. Нечто вроде такого вот всемирного подхода.
– Нам немного хуже было, возможно, приехать в С. Ш. А., наслушавшись столько про «землю свободных». – Считая, будто он от чего-то сбежал, – и лишь обнаружив, что здесь жизнь такая же мерзкая и мерзлая, то же богатство без совести, те же бедняки в убожестве, армия и полиция вольны, как волки, и творят жестокости от лица боссов, боссы же готовы на что угодно, лишь бы защитить награбленное. Основную разницу видел он в том, что русская аристократия после веков верования лишь в собственное правомочие ослабла, стала неврастеничной. – А вот американской аристократии еще и ста лет не исполнилось, она в расцвете сил для драки, крепка от тех усилий, какие приложила для добычи собственного богатства, она больший вызов бросает. Хороший враг.
