Будденброки. Упадок одной семьи - Манн Томас (читаем книги онлайн бесплатно полностью без сокращений TXT, FB2) 📗
– В том-то и дело! А я знала. Девушку, Армгард фон Шиллинг, я о ней рассказывала. Она была добрее нас с вами; едва помнила про свое «фон», ела колбасу и говорила о коровах…
– Конечно, бывают исключения, Тони! – горячо возразил он. – Но послушайте… вы молодая дама и всё принимаете слишком лично. Вы знаете одного дворянина и говорите: «Но ведь он порядочный человек!» Разумеется… только вовсе не обязательно знать кого-то лично, чтобы осудить их всех! Потому что речь идет о принципе, понимаете, об устройстве общества! Человеку достаточно просто родиться – и он уже избранный, уже благородный… он может свысока смотреть на нас, на остальных… а мы, со всеми нашими заслугами, не можем подняться до его высоты?
Мортен говорил с наивным, чистосердечным негодованием. Он сидел, наклонившись вперёд, засунув большой палец между пуговицами своей куртки, и его добрые глаза стали упрямыми. – Мы, буржуазия, третье сословие, хотим, чтобы существовало только дворянство заслуг. Мы больше не признаем сословную иерархию, мы хотим, чтобы все люди были свободны и равны, чтобы никто не был подчинен личности, а все – только законам! Чтобы не было больше привилегий и произвола! Мы хотим свободы печати, свободы торговли… Мы хотим, чтобы все могли соперничать без преимуществ и чтобы заслуга получала свою награду! Но нас держат в ярме. Четыре года назад продлили законы об университетах и печати – «прекрасные» законы! Нельзя учить ни одной истине, которая не согласуется с существующим порядком. Понимаете? Истину подавляют ради идиотского, дряхлого состояния, которое всё равно будет отменено. Король Пруссии совершил великую несправедливость! В тринадцатом году, когда французы были в стране, он обещал нам конституцию… мы пришли, мы освободили Германию…
Тони, подперев подбородок рукой, на мгновение всерьёз задумалась: а не мог ли он и вправду участвовать в изгнании Наполеона. – …но было ли выполнено обещание? Нет! Нынешний король – фразер, мечтатель и романтик, как вы, Тони. Поймите: когда философы и поэты уже переросли какую-то идею, появляется король, который только-только до неё дошёл и считает её верхом совершенства. Короли всегда отстают на несколько миль. С Германией вышло как со студентом во времена Освободительных войн: тогда у него была смелая юность, а теперь он стал жалким обывателем.
– Да-да, – сказала Тони. – Но позвольте спросить… какое вам до этого дело? Вы ведь вовсе не пруссак.
– Это неважно, фройляйн Будденброк! Я называю вашу фамилию специально… мне следовало бы называть вас «демуазель», чтобы воздать должное вашему положению! Разве у нас люди свободнее? Преграды, дистанция, аристократия – у нас всё то же самое! Вам симпатичны дворяне, потому что вы сами – дворянка! Ваш отец – большой господин, а вы – принцесса. Пропасть отделяет вас от нас, тех, кто не принадлежит к кругу властвующих семей. Вы можете погулять с кем-то из нас по берегу – так, для развлечения, – но когда вы вернетесь в свой круг избранных, нам останется только снова сидеть на камнях… Голос его дрогнул от волнения.
– Мортен, – печально сказала Тони. – Значит, вы всё-таки сердились, пока сидели на камнях!
– О, вы опять принимаете всё слишком лично! Я говорю о принципах. А если бы я говорил лично, – продолжал он тише, – то имел бы в виду не настоящее, а будущее… когда вы станете «мадам Такой-то», окончательно исчезнете в своем высоком кругу и… можно всю жизнь просидеть на камнях.
Он замолчал, и Тони тоже молчала. Отягощенная тишина длилась долго.
– Помните, – начал Мортен, – я говорил, что у меня есть к вам вопрос? Он занимает меня с первого дня. Но не гадайте, вам и в голову не придет, что я имею в виду. Я спрошу в другой раз. А сегодня я хочу открыть вам другое… Посмотрите.
Он вытянул из кармана край узкой полосатой ленты и посмотрел на Тони с вызовом и торжеством.
– Как мило, – сказала она. – Что это значит?
Мортен произнес торжественно: – Это значит, что в Гёттингене я состою в запрещенном студенческом союзе – теперь вы знаете! Могу я рассчитывать, что вы не выдадите меня? Если отец узнает – будет беда.
– Ни слова, Мортен! На меня можно положиться. Но я ничего об этом не знаю… Вы сговорились против дворян? Чего вы хотите?
– Мы хотим свободы! – сказал Мортен.
– Свободы? – переспросила она.
– Ну да, свободы, понимаете, свободы! – повторил он, делая неловкий, но вдохновенный жест в сторону моря, туда, где оно было открыто и тянулось к необозримому горизонту.
Тони проследила за движением его руки. Их ладони лежали рядом на грубой деревянной скамье, почти соприкасаясь, и они оба смотрели в одну и ту же даль. Море спокойно шумело внизу, и Тони вдруг показалось, что она согласна с Мортеном в каком-то смутном, тоскующем предчувствии того, что означает это слово – «свобода».
Глава девятая
– Странно, Мортен: у моря никогда не бывает скучно. Попробуйте-ка в любом другом месте пролежать на спине три-четыре часа, ничего не делая и не следуя ни за одной мыслью…
– Да, это правда… Впрочем, должен признаться, Тони: раньше я иногда и скучал, но это было несколько недель назад…
Наступила осень; поднялся первый крепкий ветер. Серые, разорванные облака торопливо неслись по небу. Мутное, взволнованное море далеко-далеко белело пеной. Мощные валы с беспощадным и внушающим трепет спокойствием накатывались один за другим; они величаво клонились, образуя темно-зеленую, металлически блестящую дугу, и с грохотом обрушивались на песок.
Сезон окончательно завершился. Тот участок берега, где прежде теснились купальщики и где павильоны уже начали разбирать, лежал почти пустым – лишь кое-где виднелись плетеные кресла-корзины. Но Тони и Мортен располагались после обеда в отдаленном месте: там, где начинались желтые глинистые обрывы и где волны у «Камня чаек» высоко взметали ослепительную белизну брызг. Мортен соорудил для неё плотный песчаный валик: к нему она прислонилась спиной, изящно скрестив ноги в туфельках с ремешками и белых чулках. На ней была мягкая серая осенняя куртка с крупными пуговицами. Мортен лежал на боку, повернувшись к ней и подперев подбородок ладонью. Чайка время от времени стрелой проносилась над водой с резким, хищным криком. Они смотрели на зеленые стены волн, подернутые водорослями, – они грозно надвигались и разбивались о каменную глыбу под аккомпанемент вечного грома, который оглушает, лишает слов и убивает само чувство времени.
Наконец Мортен шевельнулся, словно пробуждаясь, и спросил: – Вы, вероятно, скоро уедете, Тони?
– Нет… с чего вы взяли? – отозвалась она рассеянно.
– Да ведь, помилуйте, сегодня уже десятое сентября… мои каникулы скоро закончатся… сколько же это еще может длиться! Вы, верно, радуетесь предстоящим балам в городе? Скажите: там ведь будут любезные господа, с которыми вы станете танцевать… Нет, я вовсе не об этом хотел спросить! Теперь вы должны ответить мне на один вопрос, – сказал он, решительно устроив подбородок в ладони и глядя ей прямо в глаза. – На тот самый вопрос, который я так долго берег… помните? Ну! Кто такой господин Грюнлих?
Тони вздрогнула, быстро взглянула на него и тут же отвела глаза, озираясь, как человек, которому напомнили забытый сон. И вместе с тем в ней ожило знакомое чувство собственной значительности, сопровождавшее её в те дни, когда Грюнлих просил её руки.
– Господин Грюнлих, – повторила она, стараясь говорить небрежно и в то же время торжественно. – Ах, да… это тот господин из Гамбурга. Он часто бывал у нас, постоянно беседовал с папой о делах и… да, он просил моей руки.
– И вы… вы согласились?
– Нет… то есть… – она поспешно поправилась, потому что «согласилась» звучало слишком окончательно. – Папа и мама считали это очень выгодным союзом… и я не знала, как поступить. Он был крайне настойчив. Я тогда была совсем девчонкой и, признаться, мне льстило, что вокруг моей особы поднялось столько шума. Папа твердил: «Тони, это серьезно, это твое будущее». И я… я уже почти была готова дать слово. – А потом? – Потом я уехала сюда. И всё как-то… стало иначе.
