Наследник пепельного клана (СИ) - Любимов Андрей (читаемые книги читать .txt, .fb2) 📗
Карета остановилась у служебного крыла. Клим спрыгнул первым. Вера уже тянулась к дверце, но Алексей вышел раньше, почти не почувствовав, как каблук ударил в наледь.
Во дворе горел один фонарь. Под ним чернели следы сапог, колеи, грязный снег и узкая, уже присыпанная дорожка, по которой тело внесли внутрь.
Марфа Егоровна ждала на крыльце.
В чёрной шерстяной шали, без шапки, с лицом таким жёстким, будто его тоже вырубили из промёрзшего камня. Только глаза выдавали недосып, злость и ту особую пустоту, которая приходит не от страха, а от слишком частого знакомства с потерями.
— В амбарной, — сказала она вместо приветствия. — Накрыли. Отец его уже приехал. Молчит. Это хуже.
Алексей кивнул и пошёл мимо неё, не замедляясь.
Внутри служебного корпуса было теплее, чем снаружи, но пахло холодной древесиной, сырой одеждой и кровью, которую пытались отмыть слишком поспешно. На скамье у стены сидел старик — широкий в плечах, согнувшийся от возраста не столько телом, сколько взглядом. Он снял шапку, когда Алексей вошёл, но не встал. Просто смотрел так, как смотрят люди, которые уже перестали ждать справедливости, но всё ещё обязаны присутствовать при её отсутствии.
На длинном столе, под грубым серым полотном, лежал Федот.
Клим молча откинул край ткани.
Лицо у мёртвого было спокойное. Почти несправедливо спокойное. Только сероватая кожа у губ, тонкая тёмная линия под скулой и аккуратно перетянутая рубаха в боку напоминали, что его не уложили спать, а закрыли навсегда.
Алексей смотрел долго.
Слишком долго для окружающих и слишком мало для самого себя.
Федот. Мужик с тяжёлыми руками, починявший ставни без слов. Несколько раз за эти дни мелькнувший на дворе с мешком муки, с поленницей, с неловким поклоном новому старому хозяину. Один из тех людей, которых дом обычно замечает по-настоящему только тогда, когда на них уже поздно опереться.
— Шёл с рынка? — спросил Алексей.
— Да, — ответила Марфа Егоровна. — Вёз соль, крупу, керосин, нитки. Всё при нём. Деньги тоже почти не тронули.
— Почти?
— Пару мелких монет утащили из кармана. Для вида. Чтобы дурак решил — ограбление.
— Не дурак, — сказал Клим.
— Нет.
Старик у стены наконец поднял голову.
— Он не лез никуда, — произнёс он хрипло. — Понимаете? Сын мой не лез. Дом таскал, да. Дрова. Муку. Ставни чинил. Но не лез.
Алексей повернулся к нему.
— Понимаю.
— Ничего вы не понимаете, барин, — ответил старик и не отвёл глаз. — Вам сейчас скажут — война. Сильные дома. Кровь за кровь. А мне что с того? У меня теперь один сын был — и нет. И если вы это приняли на себя, так не вздумайте потом говорить, что Федота «зацепило». Его не зацепило. Его убили.
Марфа Егоровна резко втянула воздух, будто хотела оборвать разговор, но Алексей поднял руку.
— Правильно говорите, — сказал он тихо.
Старик смотрел ещё несколько секунд. Потом кивнул — не в знак согласия, а в знак того, что слова услышаны и теперь уже поздно от них отступать.
Когда они вышли из амбарной, небо уже совсем потемнело. Во дворе ветер гнал мелкий снег вдоль забора. В дальнем окне главного корпуса горела лампа — тёплая, почти домашняя, и от этого особенно злая в такой вечер.
Клим пошёл рядом.
— След чистый, — сказал он. — Работал один. Или двое, если страховали. Взяли у служебной дороги за тополями. Один быстрый вход, тонкий клинок, вышли сразу. Без суеты. Не местные пьяницы.
— Понятно.
— Понятно ему, — буркнул Клим. — Ты лучше другое пойми: это уже не предупреждение в воздух. Это работа по дому.
— Я понял.
— Нет, Алексей. Ты пока головой понял. Мне надо, чтобы ты понял костью. Потому что если сейчас сорвёшься красиво, нас всех потом будут собирать по кускам, а не по именам.
Они остановились у лестницы.
Алексей повернулся к нему.
— А ты как предлагаешь?
Клим посмотрел так, будто вопрос ему не понравился не смыслом, а тем, что вообще прозвучал.
— Я предлагаю сперва не резать тех, кого ещё не знаешь точно, — сказал он. — И не выпускать наружу то, что у тебя под рёбрами уже неделю хочет кому-нибудь состарить к чертям сердце.
Алексей не ответил.
Потому что Клим попал слишком точно.
С самого выезда из расчётной палаты, с первой секунды, когда прозвучало имя Федота, внутри жило только одно: сухое, ясное, очень простое желание не выиграть, не доказать, не дожать — убить.
Не в бою. Не в красивом поединке. Не на глазах у свидетелей.
А так, чтобы тот, кто приказал, за одну короткую минуту прожил на собственной коже всю цену своей уверенности.
Пепельный дар это желание слышал.
И отвечал.
Не словами. Зудом под кожей. Горячим шорохом в груди. Тем самым почти сладким ощущением, которое приходит, когда страшная сила вдруг перестаёт казаться рискованной и начинает казаться справедливой.
Это и было хуже всего.
Марфа Егоровна ждала их в малой столовой. На столе уже стояла бутылка, три стакана, чайник, бумаги и холодное мясо, к которому никто не притронулся.
Вера сидела у окна, но встала, как только Алексей вошёл. Посмотрела ему в лицо и сразу поняла больше, чем он хотел.
— Вам нельзя сейчас ехать одному, — сказала она без вступления.
— Я никуда не еду.
— Пока.
Он подошёл к столу.
— Что у нас по Егору?
— Пусто, — ответил Клим. — Хвост потеряли чисто. Или мальчишку давно вели не хуже нас. Либо его забрали те, кому он служил, либо он сам сдался в правильную нору.
— В доме он что-то трогал?
Марфа Егоровна кивнула на дальний конец стола.
— Его тюфяк, мешок, куртка, грязные сапоги. Всё принесли. Ничего интересного на первый взгляд. На второй — тоже пока не радует.
Алексей сел. Не потому, что устал. Чтобы не начать ходить. Ходьба сейчас казалась слишком близкой к решению сорваться с места.
Вера подвинула к нему несколько листов.
— Пока вас не было, я сверила фамилии и хозяйственные каналы, — сказала она. — Егор не сам по себе. Через него могли таскать мелкие сведения, но не платить серьёзно. Значит, либо за ним стоял посредник из города, либо кто-то из людей дома держал его как переносчика. Я не нашла прямых записей, но у него были покупки, не соответствующие жалованью.
— Какие? — спросил Клим.
— Табак не по карману. Новый нож. Лекарство для сестры в деревне. И ещё один долг, закрытый чужими руками, — ответила Вера. — Это больше похоже на кормление, чем на крупную продажу.
— Мелкая крыса на прикорме, — буркнул Клим. — Терпеть не могу такую породу. Они никогда не думают, что продают дом. Думают, что просто выживают.
— А иногда это одно и то же, — спокойно сказала Вера.
Марфа Егоровна налила в стакан не чай, а крепкое, тяжёлое, пахнущее травами и спиртом.
— Пей, — сказала она Алексею.
— Мне сейчас не это нужно.
— Именно это. Чтобы ты хотя бы первую дурь из крови выгнал. Остальную сам потом носи.
Он выпил.
Жгучая жидкость прошла по горлу и осела в желудке неприятным, но полезным теплом.
Марфа Егоровна смотрела на него поверх стакана.
— Сейчас ты думаешь, кого бы быстро зарезать, — сказала она. — Не отрицай. У тебя лицо отцовское, когда он собирался делать страшную глупость и уже почти убедил себя, что это стратегия.
— Я не собираюсь делать глупость.
— Уже врёшь. Значит, дело плохое.
Клим коротко кивнул.
Вера не сводила с Алексея глаз.
И вот это было хуже всего.
Не их недоверие. Их страх.
Не перед врагами. Перед ним.
Он увидел это слишком ясно: Клим — старый боевой человек, привыкший к крови, — сейчас боится не смерти, а того, что Алексей выпустит дар в таком состоянии. Марфа Егоровна боится не удара извне, а того, что дом ответит на него чем-то таким, после чего обратной дороги уже не будет. Вера боится — и это новое — не за документы, не за линию, не за совет. За то, что в нём очень быстро приживается мысль, будто сила, способная состарить ткань, руку, узел, человека, — это просто удобный инструмент правоты.
