Наследник пепельного клана (СИ) - Любимов Андрей (читаемые книги читать .txt, .fb2) 📗
Он поставил стакан на стол.
— Я не сорвусь, — сказал Алексей.
— Сегодня? — спросил Клим.
— Вообще.
Клим усмехнулся без радости.
— Красивое слово. Очень мужское. И почти всегда временное.
Тишина затянулась.
За стеной хлопнула дверь. Где-то дальше по дому Марфа, видимо, распоряжением велела греть воду и готовить чистую ткань для похорон. Усадьба жила своим тяжёлым внутренним ритмом, и в этом было что-то почти милосердное: даже когда тебе хочется убивать, дом всё равно требует керосина, полотна и порядка.
Вера первой разложила следующий лист.
— Есть ещё кое-что, — сказала она. — Пока вы срывали расчёт Ратским, Академия прислала пакет внутренних ограничений. Подпись полковника и правового отдела. Вы обязаны вернуться к ночи. Иначе условный допуск может быть пересмотрен в пользу надзора.
— Прекрасно.
— Нет, как раз очень плохо. Потому что если вы сейчас решите остаться здесь и действовать напрямую, вы выпадете из Академии в тот момент, когда она вам нужна.
— А если я вернусь, Ратские решат, что удар проглочен.
— Нет, — сказала Вера. — Если вы вернётесь и при этом ответите умно, они решат, что удар только начинается.
Марфа Егоровна посмотрела на неё с интересом.
— Продолжай.
Вера поправила очки.
— После расчётной палаты Ратские уже не могут считать Пепельных пустым именем. Но сейчас они уверены в одном: что вас можно дёрнуть за кровь и заставить ответить слишком быстро, слишком грубо и слишком лично. Убийство Федота — именно об этом. Не только боль. Приманка.
Алексей ничего не сказал.
Потому что снова — попала точно.
— Если мы ответим ножом или внезапным исчезновением кого-нибудь из их людей, — продолжила она, — мы подтвердим всё, что им нужно о вас рассказать. Нестабильная линия. Опасный наследник. Военный аспект в плохих руках. И Академия сама отдаст вас надзору.
— А если не ответим? — спросил Клим.
— Ответим, — сказал Алексей раньше неё. — Но не так, как они рассчитывают.
Он сам услышал, насколько чуждо спокойно звучит его голос. И понял: это не спокойствие. Это то состояние, когда ярость перестаёт рваться из груди и начинает работать как холодный мотор.
Марфа Егоровна сощурилась.
— Ну?
— Ратские ударили по дому через страх и кровь, — сказал он. — Значит, мы бьём по дому через деньги и репутацию ещё глубже. Не один сорванный подряд. Цепочку. Нужна сделка, где им больно не только сейчас, но и потом.
Гринёва уже увезли, но оставленные им копии всё ещё лежали на столе. Вера быстро перелистнула папку.
— Есть ещё один след, — сказала она. — Я смотрела его днём, но не успела обсудить. После послепожарного перераспределения часть ваших служебных аварийных модулей ушла не только в дочернюю мастерскую Ратских. Небольшой пакет через промежуточную контору перевели в совместный резервный фонд учебных поставок.
— Учебных? — переспросил Клим.
— Для Имперской академии, — сказала Вера. — Старые контурные кассеты, тренировочные стабилизаторы, блоки разметки. По документам — списанное имущество, перепроданное легально после выкупа. Но если копнуть, видно, что часть этого «списанного» шла из складов Пепельных без полной переоценки.
Алексей медленно поднял голову.
Академия.
Вот и ещё одна нить.
— Значит, Ратские сидят в академических поставках? — спросил он.
— Не напрямую, — ответила Вера. — Через подрядный дом «Сивер и Ланц», а тот уже работает на учебные блоки. Но если доказать, что исходный пакет был введён в цепь с нарушением или через украденный служебный остаток, можно устроить им не просто скандал. Можно сорвать доверие к их учебному фонду.
Клим хмыкнул.
— Вот это уже вкусно.
— Недостаточно, — сказал Алексей. — Мне нужен укус, после которого они поймут, что за Федота платят не один раз.
— Тогда надо не просто копать, — сказала Вера. — Надо выводить наружу того, кто это подпишет. Человека, которому выгодно не тонуть вместе с Ратскими.
Марфа Егоровна налила себе.
— У нас есть такой?
Алексей вспомнил светлые глаза, старый герб, вежливую жёсткость.
— Возможно.
— Оболенский? — сразу спросила Вера.
Он посмотрел на неё.
— Вы тоже об этом подумали.
— Потому что он слишком быстро предложил защиту. Такие люди не вкладываются без вторичного интереса. Если у Ратских в академических поставках грязный хвост, Оболенским это может быть выгодно.
Клим сплюнул в сторону окна.
— Терпеть не могу, когда хорошие мысли завязаны на князьях.
— У нас всё завязано на князьях, — сухо сказала Марфа Егоровна. — Даже дрова иногда.
Алексей встал.
— Я возвращаюсь в Академию.
Клим тоже поднялся.
— Я с тобой.
— Нет.
— Не начинай.
— Мне нужен ты здесь. С домом. С похоронами. С людьми. И с тем, чтобы найти, кто ещё кормился рядом с Егором. Если я заберу тебя в Академию, Ратские выиграют второй раз за вечер.
Клим смотрел тяжело.
— А если тебя там дожмут?
— Тогда мне всё равно нужно быть там, а не здесь.
— Ненавижу, когда ты прав, — буркнул старый вассал.
— Нет, — сказала Марфа Егоровна. — Ты ненавидишь, когда он похож на отца.
Это повисло между ними, как узкий нож.
Никто не ответил.
Похороны Федота назначили на следующее утро.
Ночью тело оставили в холодной комнате у восточного крыла, под лампой, с чистой простынёй и двумя свечами. Старик-отец ушёл не сразу. Перед уходом подошёл к Алексею и сказал:
— Не мсти за него красиво. Мсти так, чтоб было понятно, зачем человек умер.
И ушёл.
Эти слова остались с Алексеем, пока он поднимался на второй этаж за документами, пока спускался снова, пока натягивал перчатки, пока Вера собирала папки в портфель для возвращения в Академию. Они остались с ним даже тогда, когда Марфа Егоровна вдруг остановила его у самой двери.
— Подожди, — сказала она.
Он повернулся.
Она держала в руках не бумагу и не оружие.
Шарф. Тёмный, старый, мужской. Когда-то принадлежал отцу.
— Возьми, — сказала Марфа Егоровна.
— Зачем?
— Потому что на тебе опять то лицо, с которым мужчины уходят делать очень важные ошибки. А у этого шарфа дурная привычка напоминать, что шея у человека одна.
Он хотел отказаться.
Не из упрямства. Из той неловкости, которую иногда вызывают вещи сильнее оружия.
Но не отказался.
Взял.
Ткань пахла холодом шкафа и слабо — табаком, которого в доме давно не было.
Вера наблюдала молча.
И только когда они уже сидели в карете и усадьба осталась позади, сказала:
— Это было почти нежно.
— Не привыкайте. Она потом сама от этого страдает.
— Не она одна.
Он посмотрел на неё.
— Что?
Вера поправила очки и отвернулась к окну.
— Ничего.
Нет, не ничего.
Он услышал это по тону. По той самой осторожной мягкости, которую Вера обычно душила в себе ещё на вдохе. Она тянула его не к слабости — это было бы слишком просто и пошло, — а к человечности. К тем вещам, которые не позволяют силе быстро стать единственным языком.
И это раздражало.
И спасало.
А в памяти, против воли, уже жила другая — Елена Ратская, сидящая на краю стола в академической комнате, с этим её сухим интересом, с опасной честностью, с почти хищной готовностью смотреть не на то, кем он был, а на то, во что может превратиться.
Одна тянула назад, к человеку.
Другая — вперёд, к власти и цене.
Очень вовремя для мужчины, у которого под рёбрами вместо равновесия завёлся древний военный протокол.
В Академии их встретили без радости.
Дежурный у ворот увидел отметку времени, подпись возврата и сразу вызвал внутреннего куратора. Значит, за ними действительно следили. Алексей едва успел сдать пальто в секторе, когда в коридоре западного крыла его уже ждал Троицкий.
Тот стоял у окна, как будто прирос к камню ещё при постройке здания.
— Вы вернулись, — сказал он.
