Наследство художника - Серова Марина Сергеевна (библиотека книг бесплатно без регистрации .TXT, .FB2) 📗
– Я к вам по рекомендации, – начала она, запинаясь. Ее голос был тихим, дрожащим, но с приятным, хорошо поставленным тембром, выдававшим лекторскую практику. – Мне сказали, что вы… что вы можете быть деликатны.
– Деликатность – мое второе имя, – парировала я, делая глоток эспрессо. – А первое – Татьяна. Но можете звать меня Таня. Так что рассказывайте, Анна. Вы выглядите так, будто видели не просто призрака, а целое привидение с претензиями.
Она глубоко вздохнула, словно собираясь нырнуть в пучину, и ее плечи снова дернулись.
– Умер Эмиль Кастальский, – выдохнула она, и ее голос дрогнул на фамилии. – Художник. Вы, наверное, слышали.
Имя было на слуху. Даже я, далекая от мира высокого искусства, знала Кастальского. Его мрачные, мощные полотна стоили бешеных денег, а его личная жизнь была источником сплетен для всего бомонда.
– Соболезную, – автоматически сказала я, изучая ее реакцию. – Он был вашим?..
– Другом. Наставником. – Она потупила взгляд, ее пальцы снова забегали по поверхности стола, будто ища опоры. – И… я должна была обеспечить исполнение его последней воли. Но теперь… теперь ничего этого не будет. Все разрушено.
– Чего именно не будет? – мягко уточнила я, уже чувствуя, как в кармане зашевелились воображаемые стодолларовые купюры. Ее формулировка «ничего этого не будет» была странной. Слишком глобальной.
– Завещания. Единственного завещания, которое все меняло. Оно исчезло. Его украли. – Она произнесла это с такой горечью и безнадежностью, будто речь шла не о документе, а о живом существе.
Я кивнула, делая вид, что внимательно слушаю, а сама мысленно прикидывала бюджет. Двести долларов в день… Месяц работы – уже шесть тысяч. Неплохой старт. Но что-то в ее тоне говорило, что дело может затянуться.
– Расскажите мне все с самого начала, – попросила я, отодвигая чашку. – Где его нашли? Где он умер?
– В такси, – прошептала она, и ее голос дрогнул. – По дороге из центра. Но ехал он откуда-то со старого города, с Заречья. С того берега.
Этот факт сразу зацепил мое внимание. Старый город, Заречье… Район заброшенных фабрик и ветхих особняков. Место, где можно спрятать что угодно – от картин до собственных демонов. И «с того берега» – значит, с Покровской стороны. Уже интереснее.
– И где хранилось завещание? – продолжила я свой допрос.
– Оно было в сейфе! В его квартире на набережной. Но… его вскрыли. Я в этом уверена! – Она посмотрела на меня впервые за разговор прямо, и в ее глазах вспыхнул огонек отчаянной убежденности.
– Почему вы так уверены? – мягко спросила я. – Может, он сам его куда-то перепрятал? Художники – люди странные, импульсивные.
– Потому что… потому что теперь все состояние, все права переходят к ним. К его родственникам. К этим… стервятникам. – В ее голосе прозвучала такая настоящая, неистовая ненависть, что мне стало почти не по себе. Это была не просто досада. Это была глубокая личная неприязнь. – А он не хотел этого! Он хотел, чтобы его наследие… его искусство… – Она не закончила, смахнув сбежавшую слезу быстрым, почти стыдливым движением.
– Кто эти родственники? – не отпускала я. – И кто, по-вашему, имел доступ к сейфу?
– Племянник, Виктор, – она произнесла это имя с таким отвращением, будто сплевывала яд. – Он… он управлял некоторыми финансовыми делами Эмиля. Знал коды от сейфа. Имел доступ ко всему. Но я не могу… я не могу его в чем-то обвинять бездоказательно. Это же голословно.
Но ее страх был красноречивее любых слов. Она боялась именно его. Моя интуиция, тот самый внутренний голос, что не раз спасал мне жизнь, тихо зашептал: «Осторожно, Танька. Большая рыба. И пахнет она не только деньгами, но и большой, жирной ложью».
Я продолжала изучать ее, пока она говорила. Ее страх перед Виктором был иррационален и слишком глубок для простой финансовой склоки. Это был не просто страх потерять наследство или должность. Это был животный, панический ужас перед самим этим человеком, перед той силой, которую он олицетворял. Почему? Что он сделал? Или что он может сделать? Ее рассказ был полон пробелов и умолчаний. Почему она, скромный замдиректора Академии, так глубоко вовлечена в личные и финансовые дела миллионера-художника? Что связывало их на самом деле? Была ли это просто дружба? Или нечто большее? И самый главный вопрос, который вертелся у меня на языке: почему она не идет в полицию, если так уверена в краже? Слишком много вопросов. И все они пахли не только деньгами, но и старой болью, и настоящей опасностью. Это дело было многослойным, как это проклятое пальто, и каждый слой скрывал новую ложь, новую тайну. Анна Зарина была не просто клиенткой. Она была хранительницей какой-то важной, возможно, опасной тайны Кастальского. И сейчас, испуганная и загнанная в угол, она решилась приоткрыть дверь в этот темный чулан. И мне предстояло в него заглянуть.
– Хорошо, – сказала я, принимая решение. Интуиция кричала «беги», но азарт шептал «играй». Азарт, как всегда, оказался сильнее. – Я возьмусь за ваше дело.
На ее лице вспыхнула такая искренняя, такая безоговорочная надежда, что на мгновение мне стало не по себе. Это была надежда утопающего, ухватившегося за соломинку.
– Но имейте в виду, мои услуги стоят двести долларов в день плюс все сопутствующие расходы. Аванс – за пять дней работы.
Я ожидала торга, возмущения, попыток сбить цену. Но Анна лишь молча кивнула, достала из сумки плотный конверт и протянула мне через стол. Движение было быстрым, будто она боялась, что я передумаю.
– Тысяча. Я… я приготовила. – В ее голосе снова послышались слезы, но на этот раз – облегчения.
Я взяла конверт, почувствовав приятную увесистую тяжесть в руке. Шуршание купюр – лучшая симфония для моего уха.
– Отлично, – улыбнулась я, убирая конверт в свою сумку. – Теперь давайте перейдем к деталям. Мне понадобятся все возможные документы для начала анализа.
Я открыла свою кожаную папку, достала блокнот и перьевую ручку – все это часть образа, все это внушает клиенту необходимое почтение.
– Давайте по порядку. Во-первых, ваши паспортные данные и контакты. Во-вторых, все, что у вас есть по Кастальскому: копии предыдущих завещаний, если сохранились, документы на собственность, какие-то его личные записи, переписка. В-третьих, полный список родственников, претендующих на наследство, с контактами и по возможности с указанием их отношений с покойным.
Анна засуетилась, начала доставать из сумки папки с бумагами. Я наблюдала за ее движениями, продолжая свой безмолвный анализ. Ее пальцы дрожали, когда она передавала мне паспорт. Она избегала смотреть мне в глаза дольше пары секунд. Классические признаки человека, который либо лжет, либо боится, что его ложь раскроют. Но чего? Своей собственной неискренности или правды, которую боится озвучить? Ее страх был слишком реален, чтобы быть притворным.
– Вот мой паспорт, – прошептала она. – И вот… я принесла кое-что из личных бумаг Эмиля. Его записки последних лет. Разные пометки, мысли… Он… он был очень странным в последнее время. Говорил что-то про «искупление», про «последнюю шутку», про то, что все изменится после его смерти… – Она говорила это, глядя на папку, которую протягивала мне, с таким выражением, будто передавала не бумаги, а чью-то душу.
Я взяла толстую папку, чувствуя, как от нее веет запахом старой бумаги, пыли и чего-то еще… чего-то горького, как полынь. Запахом чужой тайны, чужой жизни, чужой боли.
– Прекрасно. Теперь расскажите подробнее о Викторе. Чем он занимается, какой у него характер, с кем общается.
– Он… управляющий в галерее «Вернисаж», – сказала Анна, снова понизив голос, как будто боялась, что ее могут подслушать даже здесь. – Всегда такой уверенный в себе, холодный. Одет с иголочки, говорит свысока, смотрит будто сквозь тебя. У него связи в мэрии, в полиции, везде. Он всех считает ниже себя, инструментами. – Она произнесла это с содроганием, и ее рука непроизвольно потянулась к горлу, поправив воротник блузки.
