Палачиха для дракона. Договор чести - Витальиев Александр (читаем книги .txt, .fb2) 📗

Печать Кейла легла рядом с моей. Писарь сразу укрыл оба листа промокашкой. Варг Седой шагнул вперед, расписался внизу листа как свидетель от стражи. Брин Ушастый подошел вторым; я услышала, как он тихо выдохнул, прежде чем взять перо. Этот выдох был почти стоном. Руки у него дрожали, но подпись вышла четкая.

— Одна копия в башню, — сказал писарь, — вторая в архив командора, третья заложнице.

Третья копия легла передо мной. Я не сразу взяла ее. Она пахла свежим сургучом и тем запахом, который остается на бумаге после подписи человека, знающего себе цену. Мой собственный запах на ней тоже был, слабый, как чужой.

Исса у стены не пошевелилась. Она сидела ровно, сложив руки на коленях, и я видела, как бьется жилка у нее на виске. Она приехала сорвать подписание, а подписание уже лежало на столе, и теперь ей оставалось только смотреть.

— Госпожа, — сказал Радан, не оборачиваясь к ней, — карета ждет.

Это было сказано тихо, без нажима, почти вежливо. Именно от этой вежливости у меня сжалось горло. Исса поднялась; в этом движении было столько обиды, что я почти ее пожалела. Почти. Она прошла мимо меня, и я снова почувствовала чужие духи.

— Мы увидимся, — сказала она мне вполголоса.

Я кивнула, потому что не ответить было бы хуже.

Когда каблуки стихли на крыльце, в кабинете стало тихо. Я стояла одна с тремя мужчинами, и договор теперь был жив. Писарь собрал листы в папку, Варг вышел в коридор. Радан смотрел на промокашку, где расплывалась его собственная подпись.

— Теперь вы гостья в моем доме, — сказал он наконец. — Утром я пришлю ключницу показать вам комнату.

— Мне нужна кухня, — ответила я. — Стол, чернила и доступ к реестру приказов.

Брин вел меня по коридору не быстро и не медленно, а так, как ходят люди, которые давно здесь живут и знают, где скрипит пол. Я шла за ним, и под подошвами у меня хрустела каменная соль, которую дворовые слуги сыпали против гололеда. Свет от факелов ложился на стены рваными полосами. Я впервые видела этот дом не как тюрьму для приговоренных, а как чужую спальню, где мне предстояло жить.

— Сюда, — сказал Брин, остановившись у низкой двери с медной скобой. — Архивная. Ключ у меня, второй у командора, третий запасной у ключницы Марты. Вам, госпожа заложница, выдается только вход при мне и при страже.

Я кивнула. Он отпер дверь, и пахнуло старой бумагой, пылью и сухим деревом. Внутри было тесно: три стеллажа до потолка, узкий стол у окна, на котором лежала забытая кем-то желтая перчатка. Брин зажег свечу и поставил ее в медный подсвечник. Стол был уже приготовлен: чернильница, перо, стопка чистой бумаги, промокашка.

— Марта сказала, чтобы вам было удобно, — добавил он тихо. — Она не скажет этого вслух, но так.

Я села за стол, и дерево под моими локтями оказалось теплым, как будто кто-то недавно сидел здесь. Я не стала спрашивать кто. В этой комнате сидели те, кто подписывал чужие смерти, и эта теплота была их.

— Мне нужен реестр приказов командора за последние пять лет, — сказала я, раскладывая бумагу. — По алфавиту, с датами и печатями.

Брин кашлянул. Я подняла голову. Он стоял у стеллажа, и руки у него висели вдоль тела, как у человека, которому сейчас будет больно.

— Реестр один, госпожа. И он сейчас у командора в кабинете. Он сам его несет сюда.

Я ждала. Брин ждал тоже, глядя в пол, и я видела, как он переступает с ноги на ногу, потому что ему было неловко стоять в чужом архиве, пока я сидела за его столом.

Дверь открылась без стука. Радан вошел с двумя большими книгами под мышкой, и с ним вошла Марта, маленькая, сухая, с ключами на поясе. Она посмотрела на меня так, будто я заняла ее место у печи, и ничего не сказала. Радан положил книги на стол, и они легли тяжело, с глухим стуком, от которого вздрогнула чернильница.

— Здесь реестр за пять лет, — сказал он. — И отдельно книга тайных приказов, она под номером, без имени. Книга под номером остается в архиве, вы читаете ее здесь, не выносите и не копируете.

— Я не умею копировать, — ответила я. — Я умею читать.

Он не ответил. Свет от свечи падал ему на скулы, и я впервые видела его так близко при работе, а не на плацу и не в зале совета. От него пахло холодной кожей, и на воротнике мундира я увидела тонкую полоску сургуча, которую он не заметил или не стал счищать.

— Марта, — сказал он, не оборачиваясь, — принеси заложнице чай и хлеб. И проверь, чтобы в гостевой спальне было чистое белье.

Марта кивнула и вышла. В этом кивке было столько холода, что я поежилась. Радан сел напротив меня, на единственную табуретку у стены, и сложил руки на коленях.

— Я буду здесь, пока вы не уйдете, — сказал он. — Это не недоверие. Это порядок.

— Порядок, — повторила я и открыла первую книгу.

Страницы пахли старой бумагой и чернилами. Я пошла по строчкам, как шла по реестру казней каждое утро: по алфавиту, по датам. Имя. Дата. Приказ. Печать. Я считала строки, и каждая строка была человеком, которого я могла бы не донести до плахи, если бы Радан Кейл не подписал.

Через час у меня затекла шея, и я отложила перо. Радан все еще сидел напротив, и у него в руках была моя копия договора, которую он перечитывал, хотя знал каждое слово.

— Тридцать два имени за первый год, — сказала я. — Я насчитала.

— Я знаю, — ответил он. — Я их подписывал.

Я посмотрела на него. Он поднял голову, и между нами была свеча, и пыль, и чужой реестр. Впервые за весь день я поверила, что мы оба делаем одну работу.

Я взяла перо и продолжила считать строки. В тетради под именем брата уже стояла дата сегодняшней ночи. Завтра совет спросит про реестр. Завтра я покажу им то, что видела сегодня. А этой ночью я легла в гостевой спальне с чужим бельем и впервые почувствовала под ключицей тонкое тепло — там, где к утру должна была проступить первая буква чужого имени.

Глава 2. Разговор после совета

Дверь в комнату масок мне не открыли. Брин Ушастый переступил с ноги на ногу, вытащил связку и показал нужный ключ так, чтобы я видела бронзовую бородку, но в замочную скважину не вставил.

— Приказано пускать командора и писаря при двух свидетелях, — сказал он тихо, почти виновато. — Заложница чести в список не вписана. Я бы пустил, маска, мне чье лицо резать, твое или советское.

Я держала руки за спиной, чтобы он не видел, как стянуло пальцы.

— Я не за лицом. Я за реестром. На нем клеймо гильдии, значит, имеет право читать тот, кто носит клеймо.

— Клеймо не на руке. Клеймо под печатью комнаты, — он качнул головой. — Так Марта сказала.

Марта выросла за его плечом, как будто стояла там с утра. Сухое лицо, серый передник, ключи на поясе как четки. Она не извинялась и не объясняла. Она смотрела на меня так, будто я была дверью, которую забыли запереть.

— Командор дома, — сказала она. — Подайте прошение письменно, через писаря, с печатью стражи. Тогда рассмотрим.

Я выдохнула ртом, чтобы голос не сорвался.

— Марта, я заложница чести. Я по договору имею право на реестр приказов. Комната масок относится к реестру, бумага у меня в саквояже, я могу показать.

— Можете, — согласилась она. — Положите на стол в кабинете. Командор подпишет или не подпишет.

— А если не подпишет?

— Тогда и поговорим.

Брин отвернулся к стене. Уши у него правда были большие, оттопыренные, и в них застряла серая шерстинка. Я подумала, что он бы меня пустил, если бы мог. Но Марта была хозяйка ключей, и спорить с ней значило спорить с самим домом.

Я вернулась к себе в гостевую, достала из саквояжа тонкую тетрадь, вырвала лист и написала прошение коротко, по гильдейской форме. Имя, статус, цель, срок. Размашисто подписала «Риана Веш, маска под клеймом», свернула вчетверо и отнесла в кабинет через коридор.

В кабинете пахло кожей и холодным деревом. На столе лежали три оловянные пуговицы и перо без чернил. Я положила прошение под пресс-камень и пошла искать командора.