Палачиха для дракона. Договор чести - Витальиев Александр (читаем книги .txt, .fb2) 📗

— Зачем ты подписал? — спросила я.

— Потому что совет потребовал голову, — ответил он. — И я мог отдать голову. А мог отдать его жизнь и попросить за нее потом. Я выбрал второе.

— И что?

— Совет отказал. Через месяц. И я не успел.

Я закрыла тетрадь. Руки у меня больше не дрожали. Я знала, что ночью на моей коже проступит новая буква, и я знала, что это будет буква его имени.

Я сидела на краю его стола, потому что стул он мне не предложил, а сам занял единственный у двери. Тетрадь лежала между нами, раскрытая на странице с Марко Вейном, и его приписка на полях чернела, как свежий синяк. За окном снег валил гуще, дворовые фонари расплывались желтыми пятнами, и я слышала, как внизу Марта отдает приказы голосом, который мог бы резать стекло.

— Ты знал, — повторила я, — что совет откажет.

Он не кивнул. Только чуть сжал челюсть, и я впервые за все эти дни увидела, как он мнется с ответом. Радан Кейл, который командовал северной стражей и привык решать за других раньше, чем они успевали спросить, сейчас стоял у собственной двери и не мог мне сказать правду.

— Я надеялся, — наконец сказал он. — Я писал не одно письмо. Я писал в канцелярию, писал короне, писал казначею. Я просил отложить казнь хотя бы на месяц. Я обещал собрать доказательства, что свидетель куплен. Я предлагал заменить голову своей. Они отвечали: «дело идет по уставу», «командор не вправе вмешиваться», «маска исполняет». И в последнем письме, за неделю до плахи, пришла одна строчка: «отказано, исполняйте по реестру».

Я слышала, как он дышит. Слышала, как за стеной кто-то из офицеров топает по коридору и звякает пряжкой ремня. Я смотрела на его руки - длинные пальцы, чернильное пятно на указательном, перстень с гербом, который он никогда не снимал - и думала, что этими руками он подписал Марко Вейну смерть.

— Ты мог предупредить меня, — сказала я.

— И что бы ты сделала?

— Я бы увезла его. Я бы спрятала. Я бы отдала свою маску, потому что без маски я уже не маска и не исполнитель, и приговор потерял бы законную силу.

Он впервые посмотрел мне в глаза, и я увидела, как зрачки у него сузились, словно он смотрел на солнце.

— Ты бы села вместо него, — сказал он тихо. — Ты бы сама встала на плаху, и я это знал. Поэтому я не сказал. Я выбрал его жизнь и твою работу. Я выбрал не спасти его и спасти тебя.

Мне стало холодно, хотя печь в кабинете топилась с утра и воздух пах смолой и сушеной мятой. Я подняла руку и сама удивилась, что она не дрожит. Приложила ладонь к его лицу - к щеке, по которой шла старая, почти белая полоса шрама от клинка, - и почувствовала, как он каменеет под моими пальцами.

— Ты выбрал, — сказала я, — но не у меня спросил. Это не твоя щека. Это моя жизнь и его смерть. И ты даже сейчас говоришь мне «я выбрал», как будто имел право.

Он не отстранился. Только закрыл глаза, и я почувствовала, как под моей ладонью дрогнул мускул на его скуле. Я держала руку на его лице и думала, что могу ударить. Что должна ударить. Что у меня есть право ударить, и совет, и гильдия, и даже Бог, который иногда смотрит на палачей, не отвели бы за это руки.

Я убрала ладонь. Медленно, по его скуле, по линии челюсти, по подбородку. Чуть задержалась на губах, потому что они были сухие и теплые, и он чуть повернул голову, не поймав, а как будто пытаясь удержать прикосновение. Я отняла руку и спрятала ее в карман передника, к тому самому сложенному квадрату из приговора.

— Не сейчас, — сказала я. — Не в этом доме, не при этой двери, не при этой тетради. Когда ты снимешь ремень, Радан. Когда ты публично откажешься от командования. Тогда я, может быть, дам тебе потрогать мою руку еще раз.

Он открыл глаза, и я впервые увидела в них что-то живое, не властное, не злое. Усталость. Очень простая мужская усталость, от которой не спасает ни власть, ни деньги, ни драконья кровь, которая у него якобы была.

— Ты не уйдешь? — спросил он.

— Я заложница по договору, — ответила я. — Я не могу уйти без печати канцелярии. Ты это знаешь.

— Если я сниму ремень, — сказал он, — ты уйдешь?

Я посмотрела на тетрадь, на его подпись, на приписку, на имя Марко Вейн, на мою подпись через черту.

— Если ты снимешь ремень, — сказала я, — я сама решу.

Я взяла тетрадь, положила в карман рядом с квадратом и пошла к двери. Он не двинулся с места. Только смотрел, как я иду, и я чувствовала его взгляд на затылке, на шее, на ключицах, где под рубашкой наливалось теплом то место, где утром должна была проступить буква.

У двери я обернулась.

— Через три дня совет, — сказала я. — Я буду в зале. Я приду как свидетельница, потому что так записано в договоре. Я не знаю, что скажу. Но я не дам тебя купить и не дам тебя сломать. Это не прощение, Радан. Это работа.

Он кивнул. Я вышла. За дверью стояла Марта со связкой ключей и смотрела на меня так, будто я только что вышла из его спальни. Я вытерла руку о передник и пошла к лестнице. Мне нужно было в кухню - проверить, накормлены ли осужденные, и сесть на минуту, прежде чем мир снова станет простым и понятным. На ступеньке я пощупала через ткань тетрадь и квадрат. Они лежали рядом, и я знала, что ночью моя кожа заплатит за оба.

Лестница была узкая, и моя юбка цеплялась за каменные перила так, будто стены пытались меня удержать. Внизу хлопнула дверь кухни, и я услышала голос Таи - сестра орала на кого-то из мойщиц посуды, и я узнала это «ты мне чешуйся сюда, я сказала». Тетрадь давила в кармане, квадрат рядом. Я остановилась на площадке между этажами и прижала ладонь к стене, чтобы унять дрожь в пальцах. Рука, которой я только что трогала его лицо, гудела, словно по ней прошлись наждаком.

Я спустилась, вошла в кухню через заднюю дверь, чтобы не идти через людскую. Марта меня опередила - я увидела ее спину у окна, она стояла с ключами и смотрела на меня так, будто знала все, что было за той дверью, и прикидывала цену. Я не стала оправдываться. Кивнула ей, прошла к столу, сняла фартук с крюка и надела поверх платья. Руки у меня больше не дрожали, но пальцы были холодные, и я согрела их о жестяной бок котла, в котором булькала похлебка для утренних осужденных.

Тая подошла, налила мне в глиняную кружку тот самый горький чай и поставила рядом сухарь. Я посмотрела на сестру - она была ниже меня на полголовы, волосы убраны под платок, на щеке полоса муки, и я подумала, что она похожа на нашу мать в последний год, когда мать уже не могла встать с кровати и только кашляла. Я допила чай в три глотка, потому что горький чай - это тоже работа, и теперь у меня было полчаса до того, как надо идти в каземат проверять, накормлены ли трое, кого завтра поведут на плаху.

Я взяла миску, налила похлебки отдельно, накрошила туда сухаря и понесла в коридор к служебному выходу. Марта не остановила меня, только сказала вслед:

- Надзиратель не велено пускать заложницу после девятого колокола.

- У меня нет колокола, - ответила я. - У меня реестр и три фамилии, которые сегодня должны быть живы до утра. Потом я сразу вернусь.

Она не двинулась с места. Я постояла, посмотрела на нее, и она поняла, что я не торгуюсь. Она открыла дверь своим ключом, и я шагнула в холод каземата, в вонь сырого камня и прогорклой капусты.

Вторую камеру я прошла быстро. Там сидел Яков Лось, мелкий конокрад, тридцать лет, бездетный, без жены. Он взял миску, понюхал и криво усмехнулся. Я не стала с ним говорить: конокрады не любят, когда их жалеют, а жалость у меня кончилась еще в коридоре, где Марта смотрела на меня, как на чужую жену. Третья камера была в самом конце, у стены, где камень особенно сильно тянул холодом снизу.

Там сидел Марко Вейн.

Он не спал. Он сидел на койке, обхватив колени руками, и смотрел на дверной проем так, будто ждал меня. Я опустилась на корточки, поставила миску к решетке. Похлебка плеснула через край, обожгла мне пальцы. Я не выдернула руку, а он смотрел, как с моей кожи капает горячее, и на его лице было выражение, которое я видела только у тех, кого уже привели к плахе и оставили ждать утра.