Хороший остров 2 (СИ) - Лиманский Александр (читать книги бесплатно полностью без регистрации сокращений TXT, FB2) 📗
— Это оно так и должно? — спросил я.
— Откуда я знаю, — Стас пожал плечами, и молоко качнулось. — Я его из-под неё взял, а оно уже такое было.
— Цвет не тот, милый, — подала голос с носилок Нина Петровна. — У моей коровы белое шло, сорок лет белое. А пахнет правильно. Я понюхала, пока несли.
— Она всю дорогу нюхала, — сообщил Гоша, ставя носилки на землю.
Раз пахнет как надо, это уже хорошо.
От огня к нам шёл Женя, вытирая руки о шорты.
— Пробую я, — сказал он ещё на ходу. — Мы же договаривались. Лагерь голосовал, и я, Андрей, прошу тебя, давай без этого.
— Без чего? — спросил я.
— Без такого лица, как у тебя сейчас.
Своего лица я не видел, но догадывался. Женя до сих пор пробовал всё, что мы добывали, и ни разу не пожаловался. Сейчас тоже была его очередь, по его же правилу.
Но молоко было первым, что мы взяли у живого зверя, который останется рядом с нами. И если остров что-то с этим зверем сделал, то и выпившему достанется.
— Голосовали за еду, которую добыли, — сказал я. — За молоко никто не голосовал.
— Это казуистика, — поправил Женя. — Прости, это значит, что ты придираешься к словам.
— Придираюсь, — согласился я. — Женя, на кого камни круга дрожат?
Он замолчал.
— На тебя, — сказал он.
Я тоже помолчал. Хотелось, чтобы до него дошло само.
— Вот, — сказал я. — Что бы остров ни делал с людьми, на мне это видно раньше всех. Значит, и проверять надо на мне. Ты пробуешь всё остальное, а это моё.
— Я, возможно, скажу глупость, — выговорил Женя, — но тогда всё новое на этом острове будет на тебе. Сегодня молоко, завтра ещё что-нибудь, — подумав, добавил он. — Это неправильно, хотя и логично, тут я не спорю.
— Логично, — сказал я. — А правильно или нет, обсудим утром, когда проснусь.
Женя посмотрел на Инну. Инна стояла у огня с полосой ткани в руках и смотрела на нас.
— Он всё равно выпьет, — сказала она мужу. — Пусть уж при мне.
Я правой рукой взял миску у Стаса. Левая висела на перевязи, и миска сразу стала тяжелее, чем выглядела.
Молоко было тёплое и сладковатое, а под конец во рту оставалось что-то терпкое, будто ряженку хранили рядом с луком. От травы это или уже от острова? Я сделал несколько глотков и отдал миску обратно.
— Ну? — спросил Дима. Он подобрался к самым носилкам и смотрел на меня снизу.
— Вкусно, — ответил я. — Ну и всё пока.
— А дальше?
— А дальше до утра никто не пьёт. Я сплю, утром смотрим, что со мной стало.
— А если ничего не станет? — спросил Дима.
— Тогда утром пьют дети и больные, только кипячёное, — сказал я.
Нина Петровна приподнялась на носилках.
— Парное детям и не дают, — она тут же вставила. — Его прокипятить надо, это вам любая баба в деревне скажет. Утром я сама подою, покажу как. Только меня поднесите поближе, я с этих носилок не дотянусь до неё.
— Поднесём, — пообещал Гоша.
Стас посмотрел на миску, где осталось больше половины.
— А это куда?
— Под дверцу в холодос, а сверху камень, чтобы никто не перепутал, — сказал я.
Дима всё не уходил. Чебу сидел у него на руках и смотрел на миску всеми своими большими и маленькими глазами.
— А ему можно? — спросил Дима. — Он тоже не голосовал.
— Попробуй, — сказал я. — Только он не будет.
Стас опустил миску пониже. Чебу потянулся к ней и, понюхав край, отвернулся так резко, что чуть не свалился с рук у Димы. Из сырого он ел только свои красные ягоды с куста у промоины, и с молоком исключения не сделал.
— Не хочет, — огорчился Дима.
— Значит, у нас в лагере есть кто-то умнее меня, — сказал я. — Неси его спать.
Стас понёс миску к холодосу.
— Несите меня за ним, — велела Нина Петровна Гоше и Эдику. — Погляжу, как он поставит.
Я пошёл к огню. Инна дорезала полосу и подняла на меня глаза.
— Голова не кружится?
— Пока нет. Инна, пленным воды можно?
Она подумала.
— Можно обоим, — сказала она. — Только сам не таскай, у тебя рука.
— Рука одна, а бутылка тоже одна, — ответил я. — Как раз совпадает.
Она вздохнула и отдала мне бутылку с кипячёной водой.
Первый сидел у стойки под навесом. Куртку и ремень с него сняли, а руки стянули за спиной, так что сам он бутылку взять не мог. Когда я присел перед ним, он не поднял головы.
Я поднёс горлышко к его губам. Пил он долго, большими глотками, и вода текла у него по подбородку на грудь. Он на меня ни разу за всё это время не посмотрел. Смотрел он мимо моего плеча, туда, где за навесом начинался склон и стояло большое дерево. Под этим деревом сидел второй. Может, первый просто проверяет, где напарник, или они знакомы лучше, чем хотят показать?
Он так и не заговорил. Пить ему хотелось по-настоящему.
Второй сидел, где мы его оставили, спиной к стволу. Леонид у корня поднял на меня голову и, увидев бутылку, снова опустил, а Сева спал не шевелясь.
Этот пил иначе: глотнёт и переждёт, а пока пережидает, разглядывает меня. Глаза у него были светлые и спокойные, и смотрел он на меня так же долго, как час назад. Запоминает, что ли?
Когда я убрал бутылку, он облизал губы.
— Ещё, — сказал он.
Я дал ещё. Он попросил, и для начала мне этого хватало.
Обратно я пошёл через яму. Камни из неё мы давно разложили по кругу, так что на дне оставалась одна взрытая земля, и смотреть там было не на что. Я и не смотрел бы, если бы не подумал о жабах.
Когда я видел их последний раз? Обе сидели на первом камне у разрыва, в тот день, когда мы раскладывали круг. С тех пор у ямы и у камней круга ни одна мне на глаза не попалась.
Ушли в лес? Закопались сами, как закапывали ямы? Или они где-то рядом сидят и ждут, пока мы перестанем тут топтаться?
Спросить было не у кого: кроме меня, жаб никто не искал.
Я постоял над ямой ещё немного. Жаб не было.
Проснулся я затемно, от того, что затекла рука.
Первым делом я её проверил. Плечо ныло, но не дёргало, и повязка была сухая. Потом проверил остальное: голова была ясная, и в животе было спокойно. Пятно под обивкой не грело и не холодило.
Со мной ничего не случилось, если не считать того, что я выспался.
Это меня даже слегка обидело. Выпить на ночь непонятное молоко с непонятного зверя и проснуться просто бодрым было как-то несолидно.
У огня, под колпаком, Сева уже раздувал угли. Я кивнул ему и пошёл к загону.
Нину Петровну туда принесли раньше меня. Гоша с Эдиком поставили носилки у самых жердей, и она сидела на них, подоткнув под себя край одеяла, и командовала.
— Не так, милый, — говорила она Стасу. — Ты не тяни, ты сверху вниз веди, пальцами по очереди, вот так. Она же живая, ей больно, если дёргать.
Стас сидел на корточках у бурёнки и вёл, как велели. Лицо у него было такое, будто он сдавал экзамен, а учебник ни разу не открывал. В миску под ним било тонкой струйкой.
Бурёнка не дёргалась. Телёнок держался у её бока и смотрел на нас всеми четырьмя глазами.
Потом она повернула голову и увидела меня.
Я стоял у жердей, шагах в десяти. Бурёнка переступила. Стас ойкнул и едва успел убрать миску, а корова без верёвки сама пошла ко мне через весь загон. Подойдя, она сунулась мордой мне в правую ладонь и шумно в неё выдохнула.
Нос у неё был мокрый и тёплый, как у здоровой.
— Вы её чем-то кормили? — поднимаясь, спросил Стас.
— Ничем.
— А чего она?
— Вот и я думаю, — сказал я.
Я убрал руку. Бурёнка потянулась за ней следом и снова ткнулась носом.
Это могло быть что угодно. Может, от меня пахло её же молоком или ей нравился мой голос. А может, она просто ласковая и ко всем так.
Проверить это было нетрудно.
— Стас, позови её, — сказал я.
— Ну, иди сюда, иди, — позвал Стас по-хозяйски ласково, как собаку. Бурёнка даже ухом не повела.
Я пошёл вдоль жердей в дальний конец загона. Развернувшись, она пошла за мной, а телёнок затрусил следом. Когда я остановился, встала и она, а на обратном пути шла рядом, держа морду у моего локтя.
