Восхождение Морна. Том 3 (СИ) - Орлов Сергей (читать книги бесплатно полные версии TXT, FB2) 📗
Маша застонала и уткнулась лицом в медвежий бок.
— Погоди, погоди, ещё вспоминаю, — Сизый ловил обрывки один за другим, и с каждым новым кайфовал всё больше. — Кто-то из ребят Кривого ляпнул, что она слабая. И эта мелкая подобрала с земли палку, сунула ему в руки и говорит: «Бей. В полную силу. Давай.»
Сизый хохотнул.
— Мужик на тебя оглянулся, типа чё делать. А ты кивнул, мол, давай, нормуль. Ну он и зарядил ей по спине со всей дури. Палка хрустнула, братан. Палка, не она.
Маша сползла ещё ниже по медвежьему боку.
— Мужик стоит, на обломки в руках пялится, ничего не догоняет. Ему вторую палку дали, он в плечо зарядил — тот же фигня. Как в стену каменную лупил. А она повернулась к нему и говорит: «И это всё? Да моя бабка лупит сильнее!»
Надежда прикрыла рот ладонью. Марек кашлянул, отворачиваясь к стене.
— А Потапыч рядом зарычал, шерсть дыбом, и тут вообще цирк начался: ещё двое полезли, один кулаком, другой ногой, и обоих отбросило назад, будто их собственной силой шарахнуло. А эта стоит, пьяная в хлам, с чужим сапогом в руке, и орёт: «Следующий! Ну⁈ Кто ещё хочет⁈ В очередь, сукины дети, я так до утра могу!»
Маша сидела, спрятав лицо в ладонях, и между пальцами было видно, что красная она уже не только на ушах, а целиком, от шеи до корней волос. Потапыч рядом с ней вздохнул и положил морду ей на колени, будто пытался утешить. Или спрятаться. Или и то и другое.
Я откинулся на стену и переварил услышанное.
По всему выходит, что дешёвое пойло Кривого сделало то, чего не смогли лучшие специалисты Империи — отключило страх. Не вылечило, нет, просто выдернуло рубильник на пару часов, и пока голова не успела включить привычную панику, тело впервые в жизни сделало то, для чего было создано — принимало урон.
Дар заработал, Потапыч усилил эффект через резонанс фамильяра, и тихая мышка Маша Тихонова превратилась в живую крепость, от которой здоровые мужики отлетали, как от каменной стены.
Алкоголь, конечно, не лечение. Но вчерашняя ночь подтвердила то, что проблема Маши не в теле и не в даре. С ними как раз всё в порядке, вчера это доказали палки, кулаки и десяток озадаченных мужиков.
Проблема в голове, в одном-единственном рубильнике, который страх держит в положении «выкл». Пьяный мозг не успевает за этот рубильник схватиться, и дар работает так, как должен. А значит, рубильник можно переучить. Медленно, аккуратно, шаг за шагом. В прошлой жизни я только этим и занимался: брал людей, которых сломал страх, и терпеливо собирал обратно.
— Маша, — сказал я. — Посмотри на меня.
Она убрала ладони от лица и подняла глаза. Красные, мокрые, испуганные. Ждала приговора: что начнут ругать, смеяться или, того хуже, жалеть. Я видел этот взгляд сотни раз, в прошлой жизни, у спортсменов после провала, когда они сидели в раздевалке и готовились к разносу. И я точно знал, что ни разнос, ни жалость сейчас не нужны. Нужен вопрос, которого она не ждёт.
— Вчера ночью ты впервые использовала свой дар по-настоящему. Как ты себя чувствовала?
Маша моргнула. Она явно ожидала чего угодно, но не этого вопроса.
— Я… не помню толком… но… — она замолчала, потом сказала тихо: — Хорошо. Мне было хорошо. Первый раз в жизни ничего не болело и не было страшно.
— А сейчас?
— Сейчас снова страшно, — она опустила глаза. — Всегда страшно. Я не могу это контролировать, я пробовала, много раз пробовала, но каждый раз, когда пытаюсь активировать дар, всё внутри сжимается и я просто… не могу.
— А если бы могла? — спросил я. — Если бы кто-то помог тебе научиться?
Маша посмотрела на меня, и я увидел в её глазах то, что видел десятки раз у сломанных учеников. Она хотела поверить. Очень хотела. Но боялась поверить ещё больше, чем боялась всего остального, потому что надежда, которая не сбывается, бьёт больнее любой палки.
— Все, кто пытались, только делали хуже, — прошептала она.
— Маш, — Надежда мягко сжала её руку. — Послушай меня. Я знаю Артёма не так давно, но за это время он успел сделать несколько вещей, которые я считала невозможными. Если он говорит, что может помочь, то стоит хотя бы попробовать.
Маша переводила взгляд с Надежды на меня и обратно. Потапыч поднял голову с лап и ткнулся мокрым носом ей в ладонь, будто тоже хотел высказаться.
— Я не буду тебя ломать, — сказал я. — Не буду заставлять терпеть боль, пока не привыкнешь. Те, кто так делали, не понимали, с чем работают. Мы начнём с малого. Настолько малого, что ты даже не заметишь, что тренируешься. И Потапыч будет рядом, потому что мне кажется, что между вами есть что-то, чего я пока не понимаю, и я хочу разобраться, как это работает.
— А если не получится? — спросила Маша, и в её голосе было столько привычки к неудаче, что хотелось найти каждого, кто её «тренировал» до меня, и поговорить с ними отдельно.
— Тогда попробуем по-другому. И потом ещё раз по-другому. Я упрямый, спроси у Марека.
Капитан кашлянул от стены.
— Это правда, — подтвердил он. — Наследник упрям до невозможности.
Маша почти улыбнулась. Почти, потому что губы дёрнулись, но не решились.
— Каждое утро, до начала занятий в Академии, — сказал я. — На заднем дворе. Ты, я и Потапыч. Начнём завтра.
Она долго молчала, глядя на свои руки, на медведя, на Надежду, которая тихо кивнула ей. Потом сказала так тихо, что я скорее прочитал по губам:
— Ладно.
Дар показал то, что я и так видел: страх никуда не делся, но рядом с ним горела надежда. И её было больше, чем когда-либо.
Краем глаза я заметил, как Сизый на подоконнике очень медленно, очень тихо начал отодвигаться к краю. Аккуратно, по сантиметру, втянув голову в перья, всем видом изображая, что он тут вообще ни при чём.
— Тебя тоже касается, — сказал я, не оборачиваясь.
Тишина. Я буквально почувствовал затылком, как Сизый на подоконнике втягивает голову в перья и пытается стать невидимым. Для полутораметрового голубя это была заведомо проигрышная стратегия, но он старался.
— Братан, — наконец раздалось сзади, осторожно, как будто каждое слово проверялось на мину. — Ты же сейчас не ко мне обращаешься, да? Ты же это медведю говоришь. Точно медведю. Я понял, тренируй косолапого, отличная идея, я полностью поддерживаю, буду болеть за него, с трибуны, из безопасного места…
— Завтра. После рассвета. Вместе со всеми.
— Нет. Нет, нет, нет. Стоп. Братан. Давай по-человечески поговорим. Ты помнишь, что было вчера? Помнишь? Я после твоих кругов по двору полдня крыльев не чувствовал. Полдня! Лежал на подоконнике и думал о смерти. Перья выпадали, братан. Вот прям пучками. Я лысею. Ты из меня делаешь лысого голубя, тебе нормально с этим жить?
Маша подняла голову от медвежьего бока и с каким-то осторожным любопытством смотрела на Сизого. Надежда рядом прикусила губу, пряча улыбку.
— Ты сел на третьем круге и полчаса изображал предсмертные судороги, — сказал я.
— Это были настоящие судороги!
— Сизый, ты в разгар этих «судорог» трижды просился на кухню Академии за водой. Трижды. Потому что «горло пересохло от предсмертного хрипа». А когда я сказал нет, лежал и стонал так, что из окна второго этажа выглянул преподаватель и спросил, не нужен ли лекарь бедной птице.
— Потому что человек с образованием сразу видит, когда кто-то при смерти! А ты нет! Ты сказал «встал и побежал»! Кто так с умирающими разговаривает⁈
— Завтра. После рассвета. Чтобы как штык.
Сизый надулся так, что стал похож на мохнатый шар с клювом, и уставился на меня с выражением глубочайшего предательства.
Надежда тихо сидела рядом с Машей и гладила её по руке, и на лице у неё была улыбка, которую она сама, похоже, не замечала. Я оставил их и отошёл к Мареку.
— Всё прошло хорошо? — спросил он негромко, кивнув в сторону двери, откуда я пришёл.
— С Кривым? Да. Убедил его не давать Щербатому ответку. Это было… непросто.
— А Щербатый?
— С ним было проще, — я потёр переносицу. — Объяснил обоим, что зарабатывать деньги выгоднее, чем складывать трупы по подворотням. Сегодня вечером у них стрелка, сядут, обсудят, поделят. Надеюсь, обойдётся без крови, но в этом городе ни за что ручаться не буду.
