Ведьма для Несокрушимого (СИ) - Тулинова Лена (бесплатные книги полный формат TXT, FB2) 📗
И она жила в деревне. Очевидно, давно жила! Азенальд вдруг вспомнил, как бабы на деревенской площади обвиняли Эйвилин, что она, мол, вытравила дитя.
– О дочери надо было думать, прежде чем ты избавилась от плода нечистых утех, – зло сказал он.
Ведьма пробормотала:
– Ничего, Эйви, он болен и слаб, ты справишься и с этим.
– Что ты все время там бубнишь себе под нос? – рыцарь натянул рубаху, морщась от несвежего запаха. К тому же ткань на спине затвердела от крови. Затем пришёл черед и котты, и перевязи с малым мечом. Это было теперь всё его имущество, и в раздражении оттого, что потерял и оруженосца, и лошадей, и латы, и большой меч, он добавил:
– Неужели у тебя за левым плечом сидит бес и ты с ним болтаешь?
– Стала бы я звать беса своим именем, – фыркнула ведьма. – Да и сиди он там, уж я бы попросила его избавить меня от браслетов. И от тебя.
Она поднялась, отряхнула штаны от сора, огляделась.
– Похоже, что тут уже закончился зеленый месяц, скорее всего разгар лета. А значит, я могу найти для тебя кое-что, чтобы твои раны перестали тебя тревожить.
– Отравишь меня?
– Жаль мне тебя, брат-рыцарь. Как ты вообще дожил до такого возраста? Я бы тебя пристукнула ещё на стадии оруженосца.
Ведьма пошла вдоль ручья. Недалеко: было видно, как она остановилась, нагнулась, найдя в траве что-то для неё интересное, и присела, копаясь пальцами в земле. Рыцарь молча наблюдал. Целительница… Он привык, что целители обитают в монастырях или входят в цех Ножниц – брадобреи, хирурги и костоправы. В городах и деревнях также бывали повивальные бабки. Но чтоб таким богоугодным делом, как целительство, занимались ведьмы? Врет, поди.
А ведьма уже возвращалась к Азенальду с каким-то корешком в руке. Она долго мыла в чистой воде родника этот корешок, потом спросила:
– Нож есть у тебя?
У него был маленький ножик на поясе – лезвие чуть длиннее указательного пальца, острое, узкое. Азенальд подрезал им волосы или сбривал щетину, если поблизости не оказывалось брадобрея. Но не корешки же всякие бесовские им чистить?
– Ну? – нетерпеливо спросила ведьма. – У тебя же раны воспалились, болят. Давай я покажу, что делать. Смотри, это корень безмушника, сейчас он очень сочный. Только почистить, и готово. Дай ножик, у тебя же наверняка есть.
Он протянул нож нехотя, не доверяя до конца этой неугомонной женщине, и сам не понимая, почему всё-таки доверяет. А кому ещё? Вокруг на много, много лиг ни души.
Женщина сноровисто очистила и ещё раз промыла корень, а потом сунула его рыцарю.
– А теперь жуй.
И, не дожидаясь нового «отравить меня хочешь?» откусила кусочек сама. Поморщилась, но прожевала, сплюнула в руку. Сжатыми в кулак пальцами подняла свой рукав и прилепила нажёванное на ссадину.
– Это умеряет боль. Теперь ты. Только не глотай, понял? Все потроха сведёт…
Азенальд повиновался. Вкус был резкий, но не неприятный, однако во рту словно всё тут же онемело. Как замёрзло! Слюна потекла так, что невозможно было удержаться, но рыцарь все-таки не сглотнул странное месиво. А Эйвилин уже протянула к его рту раскрытую ладонь.
– Давай, – произнесла невнятно. Это из-за корня, понял Азенальд. – И снимай одежку, рано напялил.
И снова пришлось подчиниться. Слабость во всём теле не давала покоя, и жжение в ранах только усиливалось, пока рука женщины не налепила прожёванный корень на его спину.
– Посиди пока так. Сейчас начнет действовать, – сказала ведьма и принялась ополаскивать рот водой.
– Зачем ты этим занимаешься? В надежде, что я тебя отпущу? – спросил он.
– Если не использовать дар, он сожжет всю душу, – ворчливо ответила ведьма. – Тебе не понять. Расскажешь, кто тебя проткнул?
– Служители культа, ты же была рядом, – буркнул Азенальд, прекрасно понимая, что она спрашивает вовсе не о более свежей ране.
– Ага, – недоверчиво ответила женщина. – Что-то часто ты их встречаешь на своем пути.
– Расскажу, если услышу, почему ты убила дитя в своем чреве. Это ли не преступление?
Эйвилин только фыркнула.
– Тебе не понять, – снова сказала она.
– Почему же?
– У тебя нет души.
– Это у ведьм нет души, – оскорбился Азенальд.
– Да? Что, по-твоему, представляет из себя душа?
– Душа вложена в наши тела богом, чтобы управлять нашим разумом и телом, она велит нам быть милосердными и великодушными ко всем живущим на свете, – пространно ответил рыцарь.
– Вот я и говорю, у тебя её нет, – заключила ведьма, и Азенальд понял, что обижен.
– Но ты погубила душу своего ребенка, – сказал он.
– Но ты погубила душу своего ребенка, – сказал он.
– Ничего такого не было. Я увидела будущее – и отказалась от него. На меня донесли за то, чего не было, Азенальд. Когда я найду отца для будущего ребёнка, я наверняка увижу: вот тот, от кого я бы родила. И… Ну, и рожу.
Азенальда замутило. И он сказал:
– Истинно верующая женщина не стала бы привередничать, выбирая отца ребёнку. Она бы доверилась Господу богу. Он в своей безграничной мудрости помог бы тебе.
Эйвилин не ответила. Даже не стала напоминать о том, что он задолжал свою историю.
Посидев ещё немного у ручья, она встала и предложила рыцарю одеться и начать путь.
6. Девственный болван
Если бы у рыцарей существовал какой-нибудь их дурацкий турнир по разбережению ран – то у Азенальда было б на нем заслуженное первенство. Эйви уже устала себя уговаривать потерпеть. Почему она, собственно, должна терпеть этого упрямого олуха? Он на каждое слово находил что-нибудь своё богословское. Ну и шел бы к своему богу, проваливал бы, только б её, Эйвилин Остан, отпустил бы уже на все четыре стороны. Так нет, браслеты не снял и от своей идеи сдать её инквизиторам не отказался.
Долг у него, видите ли. К цели он, понимаете ли, идёт. Да ещё как сказал чуть погодя? «Вот и хорошо, – сказал, – что ты душу свою демонам не заложила, проклятая ты ведьма! Вот и прекрасно! Значит, у тебя есть ещё возможность, умерев на священном костре, спасти свою душу». Эйвилин, этот самый бог свидетель, никогда, ни разу в жизни не ударила того, кого исцеляла. Будь то даже самый мерзкий из людей, покрытый язвами, случившимися с ним по причине невоздержанности и немытости. Но этот, вот видит всё бабушка с небес, напрашивался.
И Эйви даже представляла, с каким удовольствием ударит по этой физиономии, если та вымолвит ещё что-нибудь подобное.
Она, дочь барона, ещё три года назад жившая в достатке и спавшая на мягкой перине, носившая пусть не шелка, но добротные и новые льняные и шерстяные платья, теперь вынуждена тащиться с рыцарем по пустой дороге. И в каком виде! Деревенские обноски казались теперь ей желаннее, чем когда-то обновки к празднику.
«Всю жизнь мечтала оказаться в незнакомом месте, скованная магией с раненым рыцарем-девственником, ненавидящим ведьм, да ещё почти раздетой! – примерно так подвела итог Эйвилин. – Тем обиднее, что он красив и порядочен, а это такая редкость! Но вот же приспичило ему служить богу и ордену, так что мне как женщине с его красоты и порядочности – примерно как от кота молока! И при всей этой порядочности в рыцаре ни на ноготок благодарности за то, что я сделала для него!»
Раненый рыцарь-девственник, будто подслушав её мысли, мрачно сказал:
– Никогда бы не подумал, что когда-нибудь буду обязан жизнью женщине, да ещё ведьме. Если бы ты ещё спасла моего оруженосца, я бы, наверное, даже пошёл против собственных принципов и отпустил тебя.
– «Наверное», – проворчала польщённая Эйви и решила пока что не бить Азенальда по физиономии.
– Если тебя смущает твой вид, могу отдать свою котту, – внезапно предложил рыцарь.
– Чего это ты вдруг?
– Там впереди село или городок, я вижу стену и деревянную башню. Возможно, колокольня или что-то такое, – сказал Азенальд и, чуть помедлив, добавил. – Твой вид не делает мне чести.
