Палачиха для дракона. Договор чести - Витальиев Александр (читаем книги .txt, .fb2) 📗

До пятницы оставалась одна ночь. И на руке у меня было две буквы чужого имени. А на столе у Ильи - семь имен, которых в башне не существовало.

Потом стерла последнее слово. Зачеркнула. Написала снова: "заплатит за нее собой".

Маска лежала на столе, и царапина над левой бровью смотрела в потолок, как закрытый глаз. Я накрыла ее чистой тряпкой и впервые за день поняла, что до пятницы осталось не два дня, а две ночи. И обе я проведу в доме, где человек, подписавший чужой смертный приговор, только что принес мне мою собственную личину, не спросив разрешения войти.

Я задула свечу, чтобы запах воска не мешал думать. Но думать я больше не стала. Я просто легла, положив ладонь на тряпку, под которой лежала маска, и стала ждать, пока первая буква чужого имени проступит у меня на запястье.

Глава 4. Печать на ладони

Бинт прилип к ране, и я дернула его слишком резко. Тая охнула за моей спиной, тихо, как мышь над горшком. Лечебная палата была узкой, низкой, с камнем, который не прогревался даже к полудню. На столе лежал Степан Роев, бледный до синевы, с перевязанной грудью и свежим швом под ключицей. Он не должен был здесь лежать. Он должен был идти на плаху вчера, и я готовила ему последнюю кашу, и отдала ленту из косы для его дочери. Теперь он был жив, и это означало чью-то чужую подпись.

— Держи, — я положила мокрую тряпку Тае на ладонь. — Прижми, если кровь пойдет. Если пойдет, скажешь сразу. Не молчи, как ты умеешь.

Тая кивнула, губы у нее сжались в тонкую нитку. Она была здесь со мной по праву сестры, а не по праву заложницы чести, и это единственное, за что я могла не стыдиться утром. Я снова наклонилась над столом, размотала бинт, посмотрела, как ткань отходит от кожи с тихим мокрым звуком. Рана была чистой, без гноя, но глубокой. Кто-то кольнул его ножом в каземате уже после того, как я ушла, уже после того, как я назвала его по имени через решетку.

— Кто тебя так, Степан? — спросила я, не отрывая глаз от раны.

— Не помню, — ответил он хрипло. — Темно было. Рука в перчатке.

Желтая перчатка. Я вспомнила ту, забытую на столе в архивной, когда мы с Раданом читали подлинник приговора. Перчатка осталась там, на краю стола, и никто не признался, что за ней возвращался. Я промолчала. Не стоит называть улику вслух, пока она не записана.

Я достала из саквояжа чистую полосу, смоченную в отваре коры, приложила к ране, прижала ладонью. Под моими пальцами кожа была горячей, живой, и от этого у меня сжалось горло. Я привыкла держать чужую руку в последний раз. Я не привыкла держать чужую руку в первый.

— Зачем ему жить? — тихо спросила Тая за моей спиной. — Его же все равно завтра.

— Завтра будет совет, — ответила я, не оборачиваясь. — А совет может отменить плаху. Если кто-то успеет подать прошение о помиловании вовремя.

— Кто успеет? Командор в опале. Ларва Тень его и так топит.

Я не ответила. Мне было нечего ответить сестре, потому что она была права. Ларва Тень вызвал меня свидетельницей, и я отказала ему в показаниях против Радана, и теперь он выкручивал ручку двери с другой стороны. Если Степан Роев умрет ночью, это ляжет на реестр дома, и Радан не отмоется от нового трупа у ворот. Если Степан Роев выживет, Ларва пришлет следователя с вопросом, кто его лечил и по какому праву заложница чести входит в лечебную палату без разрешения стражи.

Дверь скрипнула. Я узнала этот скрип по весу шага, не по голосу. Варг Седой вошел, остановился у порога, не проходя дальше, и посмотрел сначала на меня, потом на Степана. Он был в мундире, но без ремня. Это означало, что он здесь не как капитан стражи, а как частное лицо, и это была его личная любезность, которую он мне задолжал с ночи, когда я расписалась в его долговой книге о невыходе после восьмого колокола.

— Заложница, — сказал он негромко. — Вам сюда нельзя.

— Я лечу раненого, — ответила я. — Это разрешено и уставом гильдии, и обычаем дома.

— Гильдейский устав разрешает палачу лечить, но не в чужом доме и не под чужой ответственностью.

— Он не чужой. Он идет по моему реестру.

Варг Седой помолчал. Он не любил спорить вслух, он любил молчать так, чтобы молчание становилось аргументом. Я выдержала его взгляд и не отвела глаз. Тая за моей спиной перестала дышать, и я слышала, как у нее дрогнула тряпка в руках.

— Степан Роев, — сказал Варг наконец, глядя уже не на меня, а на стол. — По реестру гильдии он казнен вчера в полночь. По реестру дома он числится в каземате. По реестру лечебной он жив.

— Значит, кто-то врет, — ответила я. — И мне интересно, кто именно.

Варг усмехнулся одним уголком рта, без улыбки. Он подошел ближе, нагнулся, посмотрел рану, к которой все еще была прижата моя ладонь. Я не отняла руки. Это была моя территория, мой стол, мой реестр, и моя сестра стояла рядом как свидетельница. Если Варг захочет снять меня с этого стола, ему придется сначала снять с моей руки кровь Степана.

— Кто его так? — спросил Варг.

— Говорят, темно было, рука в перчатке, — ответила я. — Я бы посмотрела на ту желтую перчатку, что я видела вчера на столе у окна в архивной.

Варг выпрямился. Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что сделал за него его работу, и одолжил у него за это лишний день жизни. Он кивнул, развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась за ним с тем же скрипом, с каким открылась.

Я вернулась к ране. Бинт намокал, кровь шла ровно, не сильно. Степан смотрел в потолок, и я видела, как у него дрожит нижняя челюсть. Он не плакал. Он пытался не заплакать, и у него получалось плохо. Я накрыла его грудь чистой тканью, убрала руки, посмотрела на свои пальцы. На указательном пальце левой руки, там, где кожа была особенно тонкой, проступила новая буква. Не Л и не А, а другая, третья, похожая на С, но с длинной нижней чертой. Я прижала палец к бедру, чтобы буква не высохла на воздухе.

— Тая, — сказала я тихо. — Принеси мне уголь и чистый лист из моей тетради. Уголь из кухни, не из канцелярии, он там злее. И не спрашивай зачем.

Тая ушла. Я осталась одна со Степаном, и впервые за утро позволила себе посмотреть ему в лицо. Вчера я кормила его кашей через решетку и знала, что утром его не будет. Сегодня он был жив, и я не знала, что с этим делать. Я не привыкла лечить. Я привыкла отнимать. Между этими двумя ремеслами не было моста, и я стояла на середине, и под ногами у меня не было камня. Только узкая лечебная, сестра в кухне, Степан на столе и новая буква на пальце, которую я еще не записала углем в свой тайный лист.

Тая вернулась с углем, прижатым к внутренней стороне запястья, и с моей тетрадкой, забытой вчера на подоконнике в гостевой. Уголь был кухонный, мягкий, оставлял жирный серый след, и я тут же переписала новую букву с пальца на бумагу. Получилось криво: длинная нижняя черта уходила вниз, как хвост. Если это была буква, то из его тайных приказов, из тех, что Радан не показывал совету. Если это была не буква, то метка, и тогда договор чести работал через мою кожу жестче, чем я думала.

— Риана, — сказала Тая, и я услышала, как у нее сел голос. — Там за дверью стоит Исса Даль. Стража ее не пускает, но она громко говорит, что заложница чести не имеет права входить в лечебную палату без разрешения ключницы.

Я не повернула головы. Я держала руку Степана и чувствовала под ладонью его пульс, и пульс был ровный, и от этого мне было стыдно за вчерашний вечер, когда я отдала ленту из косы его дочери, как будто уже хоронила. Дочь Степана Роева жила у тетки в Заречье, и я несла ей ленту как весточку, а теперь лента лежала в моем саквояже, и Степан был жив, и лента снова становилась просто лентой.

— Пусть войдет, — сказала я негромко. — В присутствии сестры и раненого.

Тая выглянула, кивнула кому-то в коридоре, и Исса Даль вошла. На ней было серое платье с высоким воротом, нитка фамильного жемчуга на шее, перчатки из тонкой кожи, которые она не сняла. Она посмотрела на меня, на мою ладонь на груди Степана, на кровь у меня на пальцах, и я увидела, как у нее дрогнул угол рта. Не от жалости. От расчета.