МУР 1951 (СИ) - Симович Сим (книги бесплатно без онлайн .txt, .fb2) 📗
Дронов поперхнулся воздухом, судорожно втянул дряблые щеки и со стуком захлопнул папку:
— Разговорчики, капитан! Материалы изъятия немедленно передать в отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности, опись составить в трех экземплярах, золото сдать в Госбанк по весу! А вам, Платонов… вам объявлена устная благодарность начальника главка. Можете быть свободны до завтрашнего развода.
Выйдя на гулкую лестничную клетку, Грач от души хлопнул напарника по здоровому плечу:
— Видал, как у него поджилки затряслись? Чистый заяц под кустом. Думал старика Шестакова с потрохами сдать, а теперь сам не знает, в какую щель задницу спрятать. Ладно, Леха, дуй на Малую Бронную. Тебя там, чай, с полудня выглядывают. А я в дежурке посижу, пригляжу, чтоб эти писаря в описи червонцы не ополовинили.
В старом доме на углу Малой Бронной и Ермолаевского переулка пахло совсем иной, довоенной и почти забытой московской жизнью.
Здесь, в профессорской пятикомнатной квартире с лепными потолками высотой в четыре метра, воздух был напоен духом сухой аптечной ромашки, настойки валерианы, старой кожи книжных переплетов и крепко заваренного цейлонского чая. Утренний ураган, едва не снесший семью в лагерную бездну, оставил после себя лишь распахнутые настежь створки платяных шкафов, где еще недавно судорожно собирали фанерный чемоданчик с теплыми носками и сухарями, да неровные следы капель сердечных капель на полированном столике в прихожей.
Профессор Николай Петрович Шестаков сидел в глубоком вольтеровском кресле у незажженного камина, укутав худые ноги клетчатым шотландским пледом.
Это был высокий, сухопарый старик с благородным, словно выточенным из слоновой кости лицом, седой острой бородкой клинышком и удивительно ясными, глубокими серыми глазами, вокруг которых залегли лучистые морщинки многолетней усталости. Тонкие, длинные пальцы хирурга, помнившие сотни сложнейших фронтовых полостных операций, слегка подрагивали, сжимая янтарный мундштук незажженной папиросы.
Рядом хлопотала супруга профессора, Анна Сергеевна — миниатюрная седая женщина с царственной петербургской осанкой, которая поминутно подливала в тонкую чашку кузнецовского фарфора горячий взвар и украдкой вытирала кончиком кружевного платка припухшие от слез веки.
Когда Вера ввела Платонова в кабинет, старик медленно поднялся навстречу, отстранив плед.
— Папа, не вставай, тебе нельзя волноваться, — бросилась к нему дочь, но Николай Петрович мягко, повелительно остановил ее движением руки.
Профессор подошел к Алексею вплотную, пристально, до самого дна заглянул сыщику в глаза и обеими руками крепко, с неожиданной для перенесенного удара силой пожал широкую мозолистую ладонь старлея:
— Спасибо вам, Алексей Григорьевич. Верочка мне все рассказала… от первого до последнего слова. Я старый человек, полвека в медицине, повидал на своем веку и германскую войну, и тиф в гражданскую, и сорок первый под Вязьмой. Думал, меня уже ничем удивить нельзя. Но то, что вы сделали этой ночью… войти в пасть к этим безумцам, рискуя собственной головой ради старика, которого вы толком и не знали… Это рыцарство, дорогой мой. Настоящее, чистое русское офицерство, которого, я грешным делом думал, уже не осталось на нашей многострадальной земле.
— Бросьте, Николай Петрович, — чуть смущенно ответил Платонов, чувствуя, как в непривычной профессорской обстановке его муровская выправка кажется излишне угловатой. — Дело не в рыцарстве. Вы стольких парней с того света вытащили, что за вашу жизнь пол-Москвы должно было горой встать. Просто мне повезло чуть больше остальных: вовремя нащупал у доцента слабое место. А крысы, они при первом хорошем окрике всегда сдаются.
— Садитесь к столу, Алексей, умоляю вас, — засуетилась Анна Сергеевна, подвигая тяжелый стул с резной спинкой. — Вы же голодный, с ночи на ногах! Верочка, деточка, неси пироги с капустой из печи, они еще теплые. И графинчик с вишневой настойкой из буфета достань.
Вечер прошел в удивительном, неспешном тепле. За круглым столом под большим шелковым абажуром цвета топленого молока пили чай из пузатого серебряного самовара, пахнущего березовыми шишками, говорили о фронтовых госпиталях, вспоминали санитарные поезда и старую Москву времен нэпа.
Старый профессор оживал на глазах: щеки его порозовели, речь снова обрела четкость и академическую вескость, хотя в глазах ученого нет-нет да проскальзывала затаенная, горькая тревога человека, осознавшего, по какому тонкому льду ходит сейчас вся страна.
— Вы ведь понимаете, Алексей, — негромко произнес Шестаков, когда женщины вышли на кухню убирать посуду, и в кабинете остались только двое мужчин под мерное тиканье старинных бронзовых часов. — Дело ведь не во мне и не в несчастном Кореневе. Аркадий — просто мелкая, тщеславная сошка, возомнившая себя вершителем судеб. Беда глубже. В обществе разливается тяжелый, ядовитый морок подозрительности. Людей заставляют видеть врага в каждом, кто читает иностранные журналы или смеет лечить не по утвержденным инструкциям райкома. Сегодня вы отвели топор от моей шеи. Но завтра этот маховик закрутится снова. И дай бог, чтобы у нашего народа хватило сил пережить это помрачение.
— Переживем, Николай Петрович, — твердо отозвался Платонов, глядя на ровный свет настольной лампы. Сыщик из будущего знал досконально: мороку оставалось кружить над страной ровно год. Весной пятьдесят третьего начнется совсем другая эпоха, но до этого спасительного марта нужно было еще дожить, не сломав хребта и не запятнав совести. — Главное — не пятиться. И держать строй, что бы сверху ни летело.
Около десяти вечера Вера пошла провожать Алексея до трамвайной остановки у Никитских ворот.
На улице стояла звонкая, прозрачная оттепель. С крыш доходных домов с ленивым плеском срывались редкие тяжелые капли, разбиваясь о темный, освободившийся от наледи асфальт. Весенний ветерок доносил с бульваров горьковатый дух тополевых почек, сырой земли и близкой воды с Патриарших прудов.
Они шли рядом по узкому тротуару Ермолаевского переулка. Вера держала его под руку, прижавшись плечом к жесткому сукну москвички. На ней был простой шерстяной берет и темное демисезонное пальто с лисьим воротником, в котором она казалась совсем юной, тоненькой курсанткой, а не грозным следователем по особо важным делам.
— Знаешь, Алеша, — тихо заговорила она, глядя под ноги на мерцающие в свете фонарей лужи. — Когда утром Бородин сжег бумагу, и ты остался там один, без оружия… Я стояла у телефонной будки на углу и думала: если тебя сейчас выведут под конвоем, я прямо там, на площади, достану свой служебный «Вальтер». Плевать на трибунал, плевать на все кодексы в мире. Я бы не отдала тебя им.
Платонов остановился под сенью старой раскидистой липы, взял ее лицо в свои широкие ладони, заставляя поднять глаза. В полумраке переулка зрачки девушки казались огромными, бездонными, полными той безоглядной, святой женской преданности, за которую на фронте шли на пулеметные амбразуры.
— Глупая ты, Вера Николаевна, — с нежной, щемящей усмешкой произнес Алексей, стирая большим пальцем случайную дождевую каплю с ее щеки. — Следователю юстиции стрелять по чекистам в центре Москвы — это уж ни в какие процессуальные нормы не лезет. Нам с тобой еще долго жить, детей растить и город от шпаны чистить. Так что пистолет держи на предохранителе.
Она не ответила. Лишь потянулась к нему всем телом, прижалась губами к его холодным от сырого ветра губам — жадно, горячо, до боли зажмурившись.
В этом поцелуе среди весенней московской ночи растворились все страхи прошедших суток: и серые коридоры Лубянки, и лагерные угрозы, и подлый доцентский шепот. Остались только двое людей, нашедших друг друга посреди бушующего исторического водоворота.
Когда Платонов вернулся на Петровку, стрелки на Спасской башне отбили полночь.
В управлении царила сонная тишина, лишь дежурный сержант у селектора клевал носом над раскрытой амбарной книгой. Алексей поднялся на четвертый этаж, чтобы забрать из сейфа документы, и замер в конце коридора: из-под двери кабинета начальника отдела полосой пробивался желтый свет.
