Несгибаемый граф. Тетралогия (СИ) - Яманов Александр (книги регистрация онлайн бесплатно .txt, .fb2) 📗
Мне же было невыносимо. Иногда удавалось забыться кратким сном. Но я тут же просыпался от непроходящей душевной боли. Сердце стучало как сумасшедшее, а ногти впивались в ладони до крови. Впервые в жизни я по‑настоящему молился. Не теми словами, что произносят в церкви, а своими, шедшими из глубины души.
В голове проносились обрывки наших разговоров, её смех и взгляд, когда Анна обещала ждать. Я ведь почувствовал неладное, когда уезжал. Но отогнал тревогу, убедив себя, что всё обойдётся. Как же я был глуп! Все мои дела, встречи и интриги – что они значат теперь? Ничего! Шелуха! Никакой банк или паи в компаниях не заменят мне её, если случится непоправимое. Возок трясло, а я твердил про себя: «Только не умирай. Как мне без тебя жить? И зачем?»
За сорок вёрст до Москвы начался снегопад, и дорогу замело так, что кучера советовали переждать. Я вылез из кибитки и некоторое время осматривал окрестности. Нет, ехать в такую погоду – просто самоубийство. Поэтому было решено заночевать на станции. Кто бы знал, чего мне стоило дождаться утра.
Небольшой кортеж двинулся в путь до рассвета, благо погода смилостивилась, и снег перестал идти. Однако дорога была просто чудовищной. К полудню мы буквально прорвались до последней ямской станции перед Первопрестольной, быстро сменили коней, выпили горячего чаю и рванули вперёд. Благо ближе к городу колея уже накатана, и возки понеслись с нормальной скоростью.
Наконец, вдали показались очертания Кускова. Дым из труб, заснеженные крыши, знакомый шпиль – и тишина, зловещая, выжидающая. Это я так себя накручиваю. На самом деле люди жили обычной жизнью, дорога оказалась с достаточно оживлённым движением.
Возок подлетел к дворцу, не успел остановиться, как я спрыгнул на ходу, едва не подвернув ногу, и бросился к входу.
В прихожей меня ждали двое – Василий Вороблёвский и Демьян Чубаров, управляющий Кусково. Оба с землистыми лицами. Чубаров мял в руках шапку, не поднимая глаз. Вороблёвский шагнул ко мне и глухо произнёс:
– Ваше сиятельство, Анна Ивановна… три часа назад. Сильный жар не проходил два дня, и вот… Доктор ничего не смог.
Я смотрел на него, не понимая слов. Слышал, но смысл не доходил. Будто кто‑то говорил на чужом языке. Потом смысл ударил так, что перехватило дыхание.
Не успел! Всего несколько часов!
На второй этаж я влетел как есть, в уличных сапогах, намотанном шарфе, не снимая шубы. Вороблёвский и Чубаров бежали следом не поспевая. Слуги шарахались по сторонам, никто не смел слова сказать. Перед нашими апартаментами встретились заплаканные Фёкла с Аксиньей. В малой зале у окна сидел Вишневский. Доктор вскочил с кресла, открыл рот, дабы что‑то сказать, но мне сейчас не до него.
Я толкнул дверь в спальню и замер.
Анна лежала на кровати. Простыня до подбородка, руки поверх одеяла. Белая. Синие губы. Ресницы не дрожат. В комнате жуткая смесь запахов, в первую очередь пота и крови. А ещё – смерти.
Я подошёл к кровати, опустился на колени. Взял её руку. Холодная как лёд. Я прижал её к щеке. Потёрся о неё, как зверь, который ищет тепло. Её тепло! Которого больше нет.
И в этот момент наступило полнейшее опустошение. Будто из меня выпустили воздух. Вернее, выбили стержень, державший всё последние два года. Ту жилу, в которой я заново научился дышать, просыпаться, радоваться и просто жить. Плечи опустились, спина ссутулилась, а лицо застыло. Оно стало неживым, как маска. Нет, я не плакал, а сидел на коленях и смотрел на неё. Будто ожидая, что она откроет глаза и скажет: «Коля, ты вернулся?»
Жизнь не кончилась, она остановилась. Как маятник, который замер в мёртвой точке. Как река, которую сковало льдом до самого дна. Время в этой комнате перестало существовать. Снаружи был день, вечер, ночь – неважно. А я сидел на полу, держа холодную руку Анны, и не двигался. Кто‑то заглянул в дверь, увидел меня и тихо закрыл.
Не знаю, сколько я так просидел. В голове – никаких мыслей. Вернее, они есть, но какие‑то рваные, нестройные. Рядом мёртвая Анна. Кто выдумал бред, что человек бывает красивым после смерти? Наверное, моральный урод, не знавший горя от потери родного человека. Нет ничего красивого в мертвеце.
Поняв, что больше так продолжаться не может, я вышел из спальни. Зачем рвать себе душу? Она уже заледенела. Да и не нужны эти переживания, выставленные напоказ.
В малой зале собрались наиболее близкие мне люди. Пусть некоторые из них крепостные, как Вороблёвский или старая служанка Авдотья. Но они мои домочадцы, всегда находящиеся рядом.
Ко мне бросилась Аксинья, обняла и тихо заплакала. Всем тяжело. Я просто не знаю ни одного обитателя Кускова, кто не любил Анну. Тем более это её сестрёнка, пусть и неродная. Грустно вздохнув, я начал гладить растрёпанные волосы девочки. Мне бы сейчас самому не расплакаться. Надо что‑то делать и говорить.
Смотрю на восковые лица и красные глаза домочадцев. Им тоже нелегко.
– Где сын?
Чубаров переглянулся с Вороблёвским, ответил осторожно:
– В малой голубой комнате, Ваше сиятельство. Кормилицы при нём, две. Доктор велел тепло держать и тревожить поменьше. Мальчик… – он запнулся, – мальчик слабый. Ведь раньше срока родился.
Я кивнул, аккуратно отстранил всхлипывающую Ксюшу и вышел в коридор. Судя по раздающимся сзади шагам, вся толпа последовала за мной. Нужная комната рядом. Анна выбирала обои для детской сама. Их привезли из Франции. Она остановилась на голубых с белыми цветочками.
В детской оказалось жарко. Печь топили, не жалея дров, воздух стоял тяжёлый, сухой. Пахло потом и влажными тряпками. Две кормилицы сидели у колыбели – дородные бабы в чистых передниках, с крутыми грудями и усталыми лицами. Увидев меня, они засуетились, начали кланяться. Я махнул им рукой, подошёл к кроватке и наклонился.
Мальчик был маленьким. Гораздо меньше, чем положено. Ещё красный, сморщенный, с прозрачной кожицей, сквозь которую просвечивали синие ниточки вен. Веки плотно сжаты, кулачки сжаты, губы тонкие‑тонкие. Он часто дышал, и этот звук был единственным, что доказывало: он живой. Я смотрел на сына и не знал, что чувствовать. Рядом, в этой колыбели, было что‑то родное, своё. Но в соседней комнате лежала холодная Анна, которая этого мальчика никогда не увидит. А ещё он стал причиной её смерти.
Так, прочь глупые мысли! Не хватало ещё договориться до откровенного бреда! Это мой сын и продолжение Анны!
Я постоял так минуту, другую. Потом развернулся и вышел. В коридоре спросил у Вороблёвского, который стоял у двери, не зная, куда деть руки. Ему‑то чего нервничать?
– Что сказал доктор?
– Велел тепло держать. И давать мальчику… – дворецкий замялся, подбирая слово, – женское молоко, как можно чаще. И больше ничего.
– Ничего? – переспросил я. – То есть никакого лечения? Никаких средств?
– Никаких, Ваше сиятельство. Доктор сказал: только молоко и тепло. Всё остальное – в руках Божьих.
Я остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. В руках Божьих. Тех же самых, которые забрали Анну? Открыл глаза, посмотрел на Вороблёвского и начал тихо отдавать приказы.
– Слушай меня внимательно. В детской должно быть тепло, но не душно. Два‑три раза в день открывать окно – на десять минут, не больше. Необходимо проветривать помещение. В это время ребёнка надо выносить в соседнюю комнату. Пелёнки менять каждый раз, как только он опорожнится или вспотеет. Кормилицы должны мыться каждый день в бане, руки постоянно протирать раствором и пить больше чистой воды. Никакой браги или настоек, за их здоровьем следить и хорошо кормить. А лучше подбери служанку из толковых, пусть постоянно находится рядом с сыном. Два раза в день мальчика надо обтирать тёплой водой с настоем череды. Я приказал заранее приготовить эту траву. Если я забыл, то сообщу позже. Всё понял?
Василий слушал, открыв рот, кивал торопливо, хотя многие слова для него стали откровением. Какая череда? Какое проветривание? Ведь врач ничего такого не велел. С этим медицинским субъектом мы ещё разберёмся! Чую, что он здесь напортачил! Как можно просто отдать семимесячного младенца двум кормилицам? Управляющие тоже хороши! Но это уже мой недосмотр. Слишком понадеялся, что Амбодик успеет вернуться и всё будет хорошо.
