Несгибаемый граф. Тетралогия (СИ) - Яманов Александр (книги регистрация онлайн бесплатно .txt, .fb2) 📗
– Всё понял, Ваше сиятельство, – зачастил Вороблёвский. – Сделаем тотчас. Только доктор говорил, что главное – покой. Нельзя тревожить ребёнка и шуметь.
Так это само собой разумеющееся. Послал бог этого коновала. Понимаю, что начинаю беситься, поэтому делаю несколько дыхательных упражнений для успокоения.
– Где этот доктор? Там же, в малой зале?
– Точно, Ваше сиятельство. Ждёт вашего решения.
Вишневский сидел там же в кресле, бледный, с подрагивающими руками. Увидев меня, он вскочил и спрятал дрожащие ладони за спину. Только я успел обратить внимание на тонкую тёмную полоску под ногтями. Сука! Спокойствие улетучилось вмиг. Грязные руки могут быть у крестьянина или конюха. Но это недопустимо для повара и тем более врача. Я ведь уже устал писать о гигиене в газете. Скоро люди начнут трястись от упоминания необходимости мыть руки и выращивать картошку. Вот такой у меня бзик.
– Рассказывайте, Дмитрий, – стараюсь выдерживать ровный тон.
– Ваше сиятельство, я всё делал, как учили. Наблюдал за Анной Ивановной, чтобы она гуляла на свежем воздухе и правильно питалась. Но ей внезапно стало плохо, а затем начались схватки. Они продолжались половину суток, потом случились роды. Далее было обильное кровотечение, которое я пытался остановить. Но ничего не помогло. Началась горячка, продлившаяся более двух дней. И так получилось…
– Какие процедуры вы ещё проводили?
– Я вручную отделил плаценту, как того просил доктор Амбодик‑Максимович. Именно она могла стать причиной воспаления и жара, – с небольшим запозданием ответил Вишневский. – Также я обработал раны раствором, оставленным именно для этого случая. Но…
Ну, хоть так. Чего там с плацентой, не знаю. А вот раствор для обработки ран осенью привезли из Швеции. Оказывается, его недавно получил знакомый Горюшкова – Вильгельм Шееле. Тот интересовался статьями ван дер Хека и дю Пре. Потом всплыл Степан. Так и завязалась переписка между моими учёными.
Когда я понял, о чём речь, то сразу затребовал революционный для этого времени раствор. Ведь антисептик – это не только средство от отравления. Препарат помогает при ожогах и лечении ран. По крайней мере, Амбодик и Ян быстро провели исследования, предложив использовать его в том числе для борьбы с родильной горячкой, от которой массово умирали женщины.
Только волею судьбы мне удалось нарваться на клинического идиота, изображающего из себя врача. Чувствую, что меня начинает поглощать холодная ярость.
– Инструменты кипятил? – спрашиваю Дмитрия приближаясь.
– Не успел… схватки начались стремительно…
– Руки мыл раствором?
– Ваше сиятельство…
– Отвечай, мразь! – шиплю ему в лицо.
– Нет, – выдохнул доктор отшатнувшись. – Не успел.
Ублюдок! Ведь это он убил Анну! Горячка могла случиться от чего угодно, но эта пародия на доктора обрабатывала раны грязными инструментами и руками. Наверняка у неё были шансы, пока не помог этот коновал. Судя по забегавшим глазкам, Вишневский всё прекрасно понимает. Он преступный разгильдяй, или сознательно нарушал инструкции, как сотни его коллег, не принявших методику ван дер Хека. А ведь фламандец с первого дня приезда в Россию начал вести статистику, публиковал её в газете и отправлял в Академию наук. Позже к нему присоединились другие московские врачи и Амбодик. А тут…
Я ударил его резко, со всей накопленной злостью, буквально разрывавшей меня изнутри. Хрустнули хрящи, брызнула кровь из носа, и Вишневский рухнул на пол. Второй удар ногой пришёлся в челюсть, выбив два зуба. Доктор мерзко заверещал, закрывая лицо руками.
– Ты убил её! – рычал я, нанося удар за ударом. – Своей ленью! Своей тупостью! Своим невежеством! Сука!
Доктор уже не кричал, а хрипел, пытаясь закрывать голову.
– Барин, остановись! – Ермолай повис у меня на плечах.
– Не лезь! – пытаюсь вырваться из крепкого захвата.
К дядьке присоединился словак, и они вдвоём оттащили меня от скулящего существа.
– Убьёте ведь, – попытался призвать к разуму фон Шик.
– Плевать! – рычу в ответ.
– Нельзя! За убийство – ссылка! Ваши враги такого не оставят, – зашептал мне в ухо Ермолай. – И этим Анну Ивановну не вернуть.
Меня снова будто выключили. Был человек – и вдруг превратился в бездушную куклу.
– Уберите его, – сказал я глухо, не узнавая собственного голоса. – Чтобы глаза мои его не видели.
– Куда прикажете? – тут же отозвался фон Шик.
– Закройте где‑нибудь. Ну, и воды дайте, пусть умоется. Разберусь с ним завтра.
Надо бы посадить на цепь этого урода с бегающими глазками, где затаилась ненависть. Как я сразу не распознал, что он и не собирается выполнять возложенных обязанностей? Просто был занят делами и упустил. А ведь сразу были моменты, по которым можно было сделать правильные выводы. Но я понадеялся на мнение Амбодик‑Максимовича. Только доктора – люди, погружённые в дела, и часто пропускают очевидные вещи.
Тем временем Ермолай подозвал слуг. Вишневского подхватили под руки и поволокли прочь. Он пытался что‑то мычать и требовать, но кого интересует мнение убийцы.
Я стоял посреди комнаты, глядя на кровавые пятна, и не мог заставить себя уйти. Перед глазами стояло лицо Анны – живой, смеющейся, какой она была ещё месяц назад, перед отъездом в Петербург. А теперь её нет. Зато есть подступающее одиночество и тоска. С ними теперь придётся жить.
Анну отпели на следующий день в дворцовой церкви Всемилостивого Спаса в Кускове. Небольшое помещение храма было забито под завязку. Люди стояли даже на улице. Слуги усадьбы, дворцовые лакеи, повара и прачки. Всех объединило общее горе. Чтобы проститься с Анной, в полном составе приехали вешняковцы: учителя, ученики, мастеровые, рабочие и их семьи. Её любили все, часто приходили с просьбами, зная, через кого можно воздействовать на меня.
Я стоял рядом с гробом, абстрагировавшись от речитатива священника. За моей спиной расположились дядька, фон Шик, дю Пре, Горюшков, воспитанники и директор школы Гавриил Вороблёвский. Мне сложно было смотреть на белую как мел и будто высохшую Анну. Хотелось, чтобы всё быстрее закончилось.
Забавно, на похороны не приехал никто из моих знакомых и родственников. Понимаю, что большая их часть в столице, но несколько человек не уезжали из Москвы. Впрочем, сословное деление никто не отменял. Жирный такой намёк для меня и будущих преобразований. Крепостные и даже свободные крестьяне для дворян не люди.
Но священник, будто назло, устроил какое‑то долгое шоу, явно работая на публику. Или это я уже во всём вижу подвох?
Наконец, церковная пытка закончилась, слуги вынесли гроб и положили его на открытые сани. Распоряжавшийся похоронами Чубаров подал команду, и наша траурная процессия двинулась в обход Большого дворцового пруда. При усадьбе есть собственное небольшое кладбище, где похоронены несколько моих дальних родственников и наиболее достойные люди из крепостных. Остальной народ хоронят в Вешняках. Насколько я помню, тамошнее кладбище дожило до XXI века.
Под ногами скрипел снег – вчера ударили неслабые морозы. Я шёл за санями, погрузившись в мысли. За мной шла целая толпа, выдавая своё присутствие звуками шагов и дыхания. Вокруг царила тишина. Минут через двадцать мы достигли погоста, где уже была выкопана могила. Рядом с ямой кучковалось пяток работников с лопатами, греющимися возле костра. Копать замёрзшую землю та ещё работёнка.
Далее все события напоминали обрывки кино. Мужики выгрузили гроб, поставив его на два чурбака. Антип открыл крышку, в последний раз явив свету мою Анну. Я первым подошёл к гробу и поцеловал венчик с изображением Христа. Далее последовали рыдающие воспитанники и остальные присутствующие. Вдруг будто включили звук, и до меня донеслись плач и причитания.
Всё! Гроб опустили в могилу, я бросил на него горсть земли, развернулся и пошёл в сторону дворца сквозь расступившуюся толпу. Сегодня я похоронил часть своей жизни. Вернее, лучшее, что в ней было.
