Оружейникъ. 1794 (СИ) - Ясинский Григорий (читать книги без сокращений txt, fb2) 📗

С нарезами попадать легче. Я знал это, как знали здешние оружейники, только тугую пулю в грязный ствол быстро не загонишь. Представил солдата, который возится с шомполом, слыша, как вокруг стреляют, и поморщился. Сомневаюсь, что в такую минуту его утешит хорошая мишень, которую он поразил вчера.

Военные к кремнёвому замку привыкли, мастера умели его делать. Можно было ещё повозиться с пружинами и огнивом, добиться более быстрого срабатывания, но мне не хотелось тратить на это месяцы. Я знал, что нужен состав, вспыхивающий от удара. Затем закрытое воспламенение, капсюль и можно забыть об открытой полке с её капризами.

Я невольно улыбнулся, но, взглянув на перепачканные пальцы, вернулся к тому, что меня ждало на самом деле. Знать, как устроен капсюль, приятно. Изготовить его здесь, из здешнего материала и так, чтобы он срабатывал каждый раз, будет куда труднее. Названия веществ я помнил. Где их брать в Петербурге и что мне продадут под этими названиями, ещё не представлял даже близко.

Я положил двуствольник на книгу, рукоятью к себе. До новых замков ещё надо добраться, а мастерскую я толком не осмотрел. Следовало заняться ею сегодня же, пока разговоры о будущем оружии не увлекли меня окончательно.

Дверь распахнулась, ударив ручкой о стену, вошёл Фёдор. В одной руке он держал тарелку с пирогом, другой застёгивал манжету. Шейный платок уже был повязан, волосы уложены, а вот глаза покраснели после бессонной ночи. На щеке, чуть ниже скулы, виднелась свежая царапина.

— Ты всё ещё здесь? — спросил он, прикрыв дверь ногой. — Если собираешься до вечера смотреть на эти бумаги, лучше сразу брось их в печь. Пользы столько же, зато станет теплее.

Он заметил пистолет, остановился, а затем с весёлым изумлением посмотрел на меня.

— Братец, надеюсь, ты не решил покончить с собой? У нас и так достаточно расходов, чтобы оплачивать ещё одни похороны.

Я молча подвинул двуствольник, освобождая край стола. Фёдор рассмеялся собственной шутке, подошёл и наклонился над оружием.

— Отцовский? Помню, помню. Последние годы осекался через раз. Так что, если намерения серьёзные, выбери другой. А то придётся ещё и лекарю платить.

— Теперь он исправен. Я вычистил каналы и переставил кремни. Оба ствола заряжены, поэтому оставь его на столе.

Фёдор убрал протянутую руку, с интересом оглядел меня и перевёл взгляд на лежавшие возле чернильницы отвёртки и промасленную тряпицу.

— Ты сам его разбирал?

— Сам.

— И собрал? Так, что он ещё и стрелять будет?

Я бы тоже удивился. Прежнего Романа мастерская не занимала, а я за несколько дней успел перепачкать руки, разобрать пистолет и обложиться книгами. Фёдор смотрел на отвёртки, затем на меня, явно собираясь расспрашивать дальше. Мне не хотелось помогать ему замечать, насколько изменился его брат.

— Где ты пропадал утром? — спросил я. — Заходил к тебе, но в комнате никого не было.

— Надо было заглянуть в малую гостиную. Отличный диван, если бы только не эти проклятые подушки. Не знаю, кому пришло в голову нашить на них столько кистей.

Он поставил тарелку на раскрытую книгу. Я перенёс её к чернильнице, пока жир не успел впитаться в страницу. Фёдор посмотрел на меня с обидой.

— После горячки с тобой стало невозможно разговаривать. Пирог тебе мешает, шутки тебе не нравятся. Ещё немного, и ты велишь докладывать о моём приходе.

— Ты ночью разбил столик в коридоре.

— Он стоял посреди дороги.

— А потом спорил с лестницей.

— С лестницей? — Брат нахмурился, пытаясь вспомнить. — Не исключаю. У неё тоже скверное расположение. Федосеев меня убедил, что после ужина надо непременно попробовать ещё одно вино. Вообще не стоило оставаться у него так поздно.

Он взял пирог, откусил и стал жевать, поглядывая на окно. За неделю мы редко разговаривали дольше нескольких минут. Фёдор появлялся, когда я собирался спать, и спал, когда мне требовалось его о чём-нибудь расспросить. Пока я разбирал бумаги, мне начинало казаться, что его гораздо больше тревожит будущий ночной ужин, чем положение семьи.

Я разложил перед ним вексель и отцовскую записку.

— Нам надо поговорить о Кузьмине. В книге девять тысяч, здесь четырнадцать. Разница в пять тысяч, но я нигде не вижу, куда они ушли. Ты знаешь об этом займе?

Фёдор перестал жевать.

— О займе знаю. А ты, выходит и Матвея не помнишь?

— Я хочу понять, что он потребует. Приказчик отца Осип говорит, через него отец получал железо и уголь.

— И деньги. Много денег, как ты, должно быть, уже заметил. Лет десять они то ругались, то мирились. Отец обещал расплатиться, Матвей не верил, но всё равно давал взаймы. Потом перестал.

Он потянул к себе записку, испачкав край бумаги крошками, но я удержался от замечания. Брат пробежал глазами строчки, нахмурился и поднял на меня взгляд.

— Кто тебе это показал?

— Нашёл в столе.

— Значит, ты и сюда залез. — Он повернул лист, проверяя оборот. — До горячки ты от бухгалтерских книг шарахался. Отец пытался заставить тебя хотя бы заглядывать в мастерскую, а ты говорил, что тебе там неинтересно. Теперь сидишь с векселями, чинишь пистолеты и спрашиваешь о Кузьмине. Я, признаться, пока не решил, что об этом думать.

Мне тоже было бы любопытно узнать, как он себе всё это объясняет, но расспрашивать я не стал, подвинув к нему письмо поставщика, который отказывался отпускать железо без наличных.

— Подумай потом. Сейчас объясни, откуда лишние пять тысяч.

Фёдор отложил пирог и вытер пальцы платком.

— Отец взял их наличными. В главную книгу не внёс. После предыдущего займа Матвей уже не соглашался дать денег без залога, так что пришлось ещё кое-что ему пообещать. Я был при разговоре, но сам денег не видел.

— И ты решил мне не говорить?

— Когда? Пока ты лежал в жару и не узнавал матушку? Потом умирал отец, потом были похороны. Ты поднялся, заперся здесь и велел не мешать. Я не успел заметить, как мой младший брат стал управлять домом.

Улыбки на его лице уже не было. Я хотел возразить, но он не отвёл взгляд, поэтому я промолчал. Фёдор помнил эти дни гораздо лучше меня, пока я лежал в жару, ему действительно было не до отцовских расписок.

— Хорошо. Что у нас есть из денег?

— Полторы тысячи, если собрать всё, что осталось. Если забрать шкатулку у матушки, наберём две, но с этим, будь добр, иди к ней сам. Моего появления с подобным предложением она не переживёт.

— Занять можно?

Он покачал головой, но затем задумался.

— По тысяче у нескольких гвардейцев, пожалуй. Только не рассчитывай, что они дадут из любви к нашей семье. Я потом год буду слушать, как меня спасли от разорения, и два года — отдавать долг. А четырнадцать тысяч быстро не соберём. Не у кого.

— Попробуем договориться о новом сроке, — сказал я. — Предложим больший процент, часть внесём после первых продаж.

— Каких продаж? — Фёдор уставился на меня. — Ты видел склад? У нас почти ничего не осталось. А то, что осталось, ещё надо доделывать.

— Значит, доделаем.

— Ты сам встанешь за станок? Не сердись, братец, но от твоей уверенности мне становится не по себе. Отец тоже говорил, что вот-вот расплатится. Матвей слушал его несколько лет, а теперь слушать надоело. Ему нужна вещь, которую можно увезти, или деньги, которые можно пересчитать.

Я не успел ответить как во дворе заскрипели колёса, тогда Фёдор, выглянув в окно, поморщился. К крыльцу подкатывала тёмная карета без герба. Кучер натянул поводья, лошади остановились, переступая по грязному снегу.

— А вот и Матвей. Сам приехал.

Я взял двуствольник, опустил оба курка на предохранительный взвод и спрятал оружие во внутренний карман редингота. Фёдор следил за мной, всё ещё держа в пальцах платок.

— Роман, — сказал он уже тише, — не знаю, что ты надумал, но попробуй сперва поговорить. С ним можно договориться, если не очень злить.