Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий (читать лучшие читаемые книги txt, fb2) 📗
На одной из «остановок», где нам пришлось пропускать двух солдат мимо нас, я сделал ещё кое‑что. Подвязал ноги Шварца на щиколотках, ровно так, чтобы он мог шагать. Конец верёвки я оставил у себя.
– Миша, Келлера не упускай. Дёрнется – скрутишь, но не убивать, ясно?
Тот лишь молча кивнул. И тут за спиной хлопнула калитка того двора, где я говорил с женщиной у колодца. Мы замедлились, но не услышали, что там было. А я отчётливо понимал, что она явно разговаривала с солдатами. Так что мы ускорились, дабы нам не начали палить в спины.
Следующий поворот вывел нас в узкий проход между двумя каменными заборами. Память вновь услужливо подкинула мне воспоминание: Стас лазил через этот проход поздно вечером, когда мать запирала дверь и не хотела пускать. Он перелезал через забор, спускался по водосточной трубе и попадал на кухню через заднюю дверь.
Мы прошли гуськом и вышли к дому…
К моему дому – дому Станислава Ковальчика…
И, казалось бы, всё, есть место для укрытия, но тут судьба кое‑что подкинула. Дверь оказалась заперта изнутри. Я толкнул её плечом, и она не поддалась. В щель было видно, что кто‑то заложил с внутренней стороны доску…
– Что такое? – поинтересовался Сидоров.
– Внутри кто‑то есть, – прошептал я в ответ.
– Немцы?
Я повернулся, посмотрел в его лицо. Вопрос был не таким уж глупым: внутри мог сидеть немецкий постоялец или кто‑то из патруля. По одной доске на двери ничего не поймёшь.
Понимая, что нет времени на объяснения, я трижды постучал в дверь. Коротко, но громко. Нам никто не ответил, но я услышал шорох: кто‑то подошёл к двери и встал за ней. Шёл – на цыпочках.
Я постучал ещё раз и, наконец, послышалось.
– Кто там? – голос был тихим и принадлежал женщине, и он был… со знакомым польским акцентом.
– Откройте, – сказал я. Потом, подумав, добавил: – Пожалуйста.
– Я уже всё отдала, – голос стал погроме. – Вчера всё отдала! Молю вас, отстаньте! Уходите!
Она приняла нас за немцев или за полицаев. Я был в немецком кителе, за мной – люди в немецкой форме. Она не видела моего лица и не собиралась открывать.
– Марта, – я назвал имя, которое всплыло из памяти Ковальчика не сразу, а как в башке что‑то щёлкнуло, уж больно знакомый был голос. – Марта, это Стас. Стас Ковальчик! Открой, пожалуйста, дверь в мой дом!
Ответ послышался не сразу… я уж было подумал, что память меня «подколола» и выдала просто что‑то знакомое. Но через пару секунд после этой мысли послышался скрежет. Доску явно отодвигали. Затем дверь приоткрылась на ширину ладони, и в щели появилось лицо. Это была женщина лет тридцати пяти, может, чуть старше. Тёмные волосы, убранные под платок, серые глаза, усталое, осунувшееся лицо. Она смотрела на меня и пыталась узнать.
– Стас? – переспросила она.
– Я, – кивнул я. – Впусти, побыстрее!
Она открыла дверь шире, и я шагнул через порог. Первым делом я увидел кухню. Она была почти такой, какой Ковальчик помнил: печь, стол, лавка, шкаф с посудой. Только занавески – другие. И на столе было то, от чего у меня… волосы дыбом встали. Там лежали серые немецкие мундиры, разложенные в ряд, с отпоротыми подкладками. Рядом лежали нитки, иголки, катушки, ножницы. И… огромная швейная машинка. Марта увидела немцев за моей спиной и отшатнулась. Она схватила доску и попыталась снова заложить дверь.
– Стас, нет! – она замотала головой. – Ты… с кем ты?
– Эти уроды со мной, пленные… не надо бояться!
– Пленные? – она перевела взгляд с Краузе на Шварца, с Шварца на Рота, с Рота на Келлера. Я понимал, что она чувствовала: вчера у неё были немцы, которые забирали, и сегодня – немцы, которые пришли снова.
– Марта, – я взял её за плечо. – Пожалуйста, услышь меня. Это я, Стас. Я не обманываю!
Она смотрела на меня и прищурилась. Тут не нужно было быть провидцем, чтобы понять: того меня, которого она знала, уже нет. Ибо тело прошло через многое.
– Боже, – она выпустила доску. – Стас… какой ты…
– Потом, – я мягко отодвинул её от двери. – Потом поговорим. Впусти нас!
Марта отступила. Я махнул рукой и ввёл Шварца. Следом Тарасов провёл Келлера. За ним – Сидоров с Краузе. Рот вошёл сам, молча, и стал у стены.
Краузе не смог пройти, швейная машинка стояла на проходе… она была тяжёлая, чугунная, на массивном основании, и Краузе с его раненой ногой просто не мог перешагнуть.
– Марта, – я повернулся к ней. – Машинку нужно отодвинуть. Поможешь?
Она посмотрела на меня так, будто я попросил её поджечь дом. Машинка была её жизнью – работой, едой, способом выжить.
– Стас, это… я не могу. Я…
– Да боже, просто передвинуть, я ж не забираю её!
Я подхватил тяжёлое основание обеими руками и потянул вбок. Марта схватила машинку с другой стороны, и мы отодвинули её к стене. После чего проход освободился.
Я успел только отпустить основание, как кашель согнул меня пополам. На рукаве осталась розоватая полоса. Я вытер рот, выпрямился и махнул Сидорову.
Сидоров провёл Краузе, усадил его на лавку. Тот вытянул ногу и откинулся к стене, закрыл глаза. Шварца усадили в углу. Тарасов проверил верёвки, затянул кляп плотнее и сел рядом. Келлера опустили рядом с Краузе. Рот остался у двери.
Разговаривать приходилось вполголоса. За окном, на улице, двигались солдаты, мы слышали шаги, обрывки команд, лязг карабинов. Головной дозор резервной группы шёл по нашей улице.
Марта стояла у печи и смотрела на нас.
– Марта, – я старался говорить ровно, выдирая из памяти обрывки воспоминаний бывшего владельца тела. – Ты живёшь с отцом, верно?
– С отцом, – она кивнула. – Юзеф. Он в подполе. Прячется, когда по улице идут солдаты.
– Сколько вы тут?
– С самого начала… почти… ты же видел наш дом?
Я задумался и вспомнил: да, в первый день войны, когда я возвращался за дедушкой и сестрой, их дом был… в печальном состоянии. Его тупо разбомбили.
– В общем… мы недолго блуждали… твой дом пустовал… мы видели, как ты ушёл… поэтому перенесли машинку и поселились. Ждали, когда ты вернёшься.
– Я вернулся.
– Вижу, – она обвела взглядом кухню, немцев, меня. – Только не таким я тебя представляла.
– Каким?
– Без немцев, – она сказала это просто и жёстко.
Я не стал спорить. Она имела право на каждое слово. Я был хозяином этого дома, который ушёл и не вернулся вовремя, и она жила в его стенах, чинила чужие мундиры, кормила отца и ждала. Хозяин пришёл и привёл четырёх немцев.
– Они уйдут, – сказал я. – Все уйдут. Но мне нужно немного времени.
– Сколько?
– Полчаса. Может, меньше.
Она посмотрела на мундиры на столе, на нитки, на машинку у стены. Потом – на дверь, за которой ходили солдаты.
– Если они найдут тут пленного офицера, – она кивнула на Шварца, – оправдываться будет некому. Ни тебе, ни мне.
– Понимаю.
– Тогда пусть твои вооружённые уходят через заднюю сторону. Через сад. Там калитка, выходит в переулок. Если патруль найдёт их здесь – нам конец.
– Согласен, – я кивнул. – Уходим через сад. Но сначала – вода и место, где можно перевязать Краузе. Тарасов, проверь задний выход.
Тарасов встал, бросил взгляд на Шварца – проверил кляп, узлы – и вышел через дверь в сени. Я слышал его шаги: сначала по доскам, потом по земле.
Вернулся он через минуту.
– Калитка открывается. За ней переулок, пока пусто.
Я оставил его в кухне с Ротом, Шварцем и Келлером, а Сидоров помог Краузе перебраться в горницу и усадил у стены.
Марта налила воду в жестяную кружку и поставила на стол.
– Пей, – сказала она. – Ты выглядишь хуже, чем твой пленник.
Горница была маленькая, с одним окном, заколоченным досками снаружи. Ковальчик помнил: отец забил его после того, как в окно бросили камень. С тех пор в горнице всегда стоял полумрак.
Сидоров разложил на полу то, что вынес из комендатуры. Он делал это молча, аккуратно, лист за листом. Я сел рядом и начал разбирать.
