Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий (читать лучшие читаемые книги txt, fb2) 📗
– Воды, – сказал он. – Дайте воды.
Санитар обернулся. Келлер мельком глянул на меня, а затем прижал спрятанные под рубахой руки к животу, и лицо у него было такое жалобное… что и… словами было не описать.
«Что происходит? – я искренне не понимал позицию Краузе и Келлера. – Почему вы мне помогаете? Что такого сделал вам Шварц, что вы встали на сторону врага?»
И я реально не знал ответа! Я для них – враг номер один, и, не помогая мне, они толком ничего такого не сделали бы, за что их можно было бы пристрелить. Но что один, что второй – просто спасали меня. Почему⁈ С… ка… почему⁈
Санитар снял с пояса фляжку и сам поднёс её к губам Келлера. Тот пил долго, мелкими глотками, и санитар уже забыл про подводу. Он переключился на радиста, тронул его за плечо, заговорил – что‑то про давление, про пульс, про то, что надо дышать ровно.
Я оказался в шаге от борта. Рука Шварца исчезла под плащом, а сам он вдруг дёрнулся и замер. Тарасов всё‑таки успел: прижал его освобождённую кисть коленом и теперь держал, не выдавая происходящего ни движением, ни взглядом.
Через пару секунд Келлер вновь отвлёк санитара. Случайно или намеренно… я уже боялся гадать. Но результат был такой, какой был нужен: санитар ушёл с Келлером обратно под навес, а Шварц остался лежать.
Я сделал ещё один шаг и поправил на нём плащ.
– Кисть из петли вытащил, – одними губами произнёс Тарасов.
Я нырнул рукой под плащ, перехватил запястья Шварца и затянул верёвку заново – выше костяшек, чтобы второй раз он уже не вывернулся.
– Ещё раз, – прошептал я по‑немецки, наклоняясь так, чтобы только он слышал. – Ещё раз, мразь ты фашистская, попробуешь рыпнуться – я тебе эту руку сломаю. Так что думай, сволочь, прежде чем дёргаться.
Шварц не ответил.
Вельтер в это время отошёл к конторе. Я видел его через двор: он стоял у двери, приложил трубку к уху, говорил. Короткие фразы, перемежаемые паузами. Он с кем‑то советовался. И я готов был биться об заклад, что разговор шёл про нас. Про последнюю подводу. Про обер‑лейтенанта, который приехал с инспекции разрушенного поста и везёт опечатанные бумаги.
Рядом с подводой остался ефрейтор – тот самый, который ехал с нами от мастерской. Он стоял у заднего колеса, скрестив руки на груди, и смотрел на двор с тем ленивым вниманием, какое бывает у солдат, которым поручили неинтересное дело. Карабин висел на плече, стволом вниз. И казалось, всё пока мирно, любо, нормально, но вот… было у меня ощущение – с Вельтером у нас будут проблемы.
Я ведь понимал ещё одну важную вещь – моя история легко проверяется. Если этот хромоногий урод позвонит в комендатуру – а комендатура, между прочим, после нашего визита была поднята на уши… если он не дозвонится и найдёт ещё кого‑то, с кем можно было бы обсудить нас, ему бы сказали, что обер‑лейтенант Краузе числится в наряде, но Шварц не вышел на связь, а седьмой пост уничтожен и связь с ним утеряна. И тогда Вельтер начнёт задавать вопросы.
Я посмотрел на часы, там было без четверти десять. До полудня… чуть больше двух часов. И отсюда до смолокурни – четыре версты по сухой гриве, если идти напрямую. Но напрямую не выйдешь: двор склада охранялся, на дороге стояли патрули, а у нас – подвода с четырьмя пленными и оружием под брезентом.
И, наконец, я принял решение. Нужно уходить под общий шумок, нехрен больше стоять… да и выбора у нас не было.
Я подошёл к Рымше, который стоял у первой подводы и заговорил быстро, но тихо, чтобы ефрейтор не слышал ни слова:
– Пан Рымша. Как тут устроен выезд?
Он посмотрел на меня, потом на двор, потом на дальние ворота – массивные, двустворчатые, с поперечной балкой.
– Просто, – ответил он. – Нагруженную подводу ведут через весовую будку, – он кивнул на приземистое строение с жестяной крышей, стоявшее посреди двора. – Там взвешивают, записывают вес и ставят печать в дорожный лист. Потом – к дальним воротам. Часовой сверяет печать, и подвода выезжает на просёлок.
– А без весовой?
– Без неё нельзя! И без печати часовой не откроет ворота.
– А весовщик? Он… очень внимательный? Поймёт, если что‑то не совсем так?
Рымша усмехнулся.
– Маловероятно, он явно устал. Очередь тут… с рассвета, да и, – он прищурился. – Я ведь тоже хочу выйти сухим… видел, что он три подводы пропустил без полного досмотра.
«Так… значит, ему нет дела до денег… он просто запарился и хочет поскорее отсюда выйти… это нам на руку… определённо на руку!»
– Тогда выезжаем прямо сейчас, – сказал я. – Пока враг занят своими делами. Тюки на месте, подвода загружена, немцев щас закину обратно.
Рымша посмотрел на ефрейтора у колеса, на Вельтера у конторы, на ворота.
– А этот? – он кивнул на ефрейтора.
– Я с ним сам поговорю, не переживай. Главное, не дрейфь.
Рымша помедлил с ответом, но всё же вскоре кивнул и полез на козлы первой подводы. Через минуту Сидоров вернул на последнюю подводу Краузе и Келлера. Краузе сел у борта, вытянув раненую ногу, а Келлер забился между тюками перед Тарасовым.
– Давай! – прохрипел Рымша и щёлкнул вожжами.
Лошадь тут же двинулась, подвода заскрипела и колёса провернулись по утоптанной земле двора. Я схватился за борт последней подводы и пошёл рядом. Сидоров сидел на облучке, правил лошадью. Марта, услышав скрип колёс, повернулась со второй подводы. Юзеф сидел рядом с ней, прижимая к груди завёрнутый в тряпку инструмент.
Ефрейтор дёрнулся, но Рымша уже вывел первую подводу на дорожку к весовой будке. Грузчики, тащившие мимо ящики, расступились. Кто‑то крикнул: «Эй, осторожно!» – и Рымша крикнул в ответ что‑то про тупых солдат, которые стоят на дороге. Ефрейтор побежал за подводой, но путь ему преградил возчик с тачкой, выехавший из‑за штабеля. Он остановился, выругался, обошёл тачку и оказался позади нашей подводы. Между ним и его пассажирами – борт, тюки и я.
Я шагнул ему навстречу, будто собираясь помочь.
– Так, – заговорил я по‑немецки, – подводу ведём на весовую. Можете помочь провести её дальше после взвешивания?
Ефрейтор остановился. Он смотрел на меня, и я видел, как он раздумывал: то ли идти за подводой, то ли вернуться к Вельтеру. Вельтер был на телефоне и не давал сигнала. Ефрейтор махнул рукой:
– Ладно. Веди.
Я повернулся к Сидорову и кивнул, указывая на Рымшу, мол, иди за ним, тот и сам всё понял. Гена щёлкнул вожжами, лошадь шагнула, и последняя подвода двинулась следом.
«Молю тебя, о боже… пускай всё получится! Пускай нас пропустят!»
И пока всё было относительно спокойно. У весовой будки Рымша остановил первую подводу и позвал весовщика. Весовщиком был пожилой немец в очках, который почти сразу же вышел на порог, посмотрел на подводу, на Рымшу, на тюки.
– Что везёшь? – спросил он уставшим голосом.
– Медицинское имущество, – ответил Рымша. – Бинты, одеяла, бельё… перевозим на восточную заставу.
– Мне всё равно, куда вы везёте, – устало ответил немец. – Так, давай, взвесим.
Рымша провёл подводу на платформу. Весы скрипнули, стрелка качнулась. Весовщик записал цифру в дорожный лист, поставил печать и, протянув его Рымше, махнул рукой:
– Всё, готово… можешь ехать к воротам. Следующий!
Следом Марта подвела к платформе вторую подводу. Весовщик даже не посмотрел на неё, только махнул рукой, крикнув что‑то про «тот же груз». Грузчики, тащившие мимо ящики, подтвердили: да, медицинское, с навеса. Весовщик кивнул и поставил печать в её дорожный лист, не глядя.
Последней на платформу въехала наша подвода. Весовщик снова записал вес и шлёпнул печать в дорожный лист, не заглядывая под брезент.
Рымша уже направил первую подводу к дальним воротам, но проезд ему преградил возчик соседней телеги. Он стоял у весовой с рассвета, и его подвода, гружённая мешками с мукой, перекрывала дорогу к воротам.
– Сначала меня! – он вытянул руку, указывая на свою телегу. – Я тут с рассвета стою! Должен был быть первым!
Рымша не уступил. Он сидел на козлах, выпрямившись, и говорил громко, на смеси польского и немецкого, так, чтобы слышал весь двор:
