Рождение Колосса (СИ) - Старый Денис (список книг TXT, FB2) 📗
— А почему бы и не этот славный городок? — я легкомысленно повел плечами, на ходу импровизируя и напуская на себя вид прожженного стратега. — Насколько мне известно, именно Ла-Рошель является одной из основ выживаемости экономики Франции. В Европе нет больших запасов соли, чем там. Да и порт сам по себе вполне выгодный и глубоководный — уверен, наша развивающаяся русская Ост-Индская компания с удовольствием использовала бы его для своих торговых нужд.
Сказав это с умным видом, я вдруг сам задумался: а действительно ли Ла-Рошель до сих пор остается таким важнейшим опорным пунктом для существования всей Франции? Пожалуй, нет. Если еще полтора века назад французская корона критически зависела от добычи соли в этой мятежной, населенной гугенотами провинции, то сейчас экономическая ситуация, насколько я помнил историю, несколько выровнялась. Соли во Франции теперь хватает везде. Как и мяса, которое этой солью нужно заготавливать впрок.
В целом, если анализировать макроэкономику и искать мощнейшую державу Европы — то это, безусловно, аграрно-демографическая Франция. Даже не Англия и не Голландия. Благополучие последних слишком сильно зависит от заморских колоний, а значит — от капризных океанских ветров, морских штормов, удивительной храбрости конкретных капитанов и множества других непредсказуемых факторов. Морская торговля не может давать стабильный, железобетонный прирост экономики, который можно легко просчитать, чтобы прогнозировать, куда государству двигаться дальше. А вот французская земля — может. И тем опаснее был стоящий передо мной враг.
Впрочем, не хватало мне еще на полном серьезе ломать голову над французской или голландской экономикой. Нам бы тут свою, российскую, выправить, поставить на нужные рельсы и сделать хоть сколько-нибудь прогнозируемой.
Но пора было заканчивать сыпать угрозами. Иначе мой «венценосный брат» Людовик в своем Версале и впрямь сочтет, что русский царь способен лишь яростно сотрясать воздух.
Я резко поднялся из кресла и тяжелым шагом принялся мерить кабинет из стороны в сторону. Во мне ледяной волной вновь зарождался гнев. Появилась даже навязчивая мысль: немедленно закончить эту бессмысленную аудиенцию или перенести ее на неопределенное «после». Того и гляди, сорвусь и просто прибью этого рафинированного французского посла тяжелым золотым набалдашником своей трости прямо здесь, на персидском ковре.
В этот момент внутри меня случился жесткий, болезненный диссонанс. Две части моей личности словно бы вступили в яростный физический спор. Биологическое естество Петра Алексеевича, подогретое дурной царской кровью, требовало немедленного выплеска эмоций и наказания для зарвавшегося француза — столь жестокого, насколько это вообще возможно. Петру было плевать на политическую конъюнктуру, дипломатический этикет и тонкие интриги на карте Европы. Разум же моего времени, который обязан всегда преобладать у грамотного правителя, отчаянно тянул поводья на себя.
И всё же… Я прекрасно понимал: если сейчас не дать выплеснуться наружу хоть малой капле этого исторического царского гнева, он завладеет мной целиком, и тогда французский посол совершенно точно распрощается с жизнью.
Я сделал резкий, хищный подскок. Оказавшись практически мгновенно на расстоянии вытянутой руки от француза, я увидел, как в его глазах мелькнул первобытный ужас. Кампредон даже успел рефлекторно дернуться рукой к эфесу своей парадной шпаги — непростительная дерзость в присутствии императора!
— Бам!
Мой тяжелый, пудовый кулак с хрустом обрушился в наглую, выбритую челюсть французского дипломата.
Кампредон рухнул на паркет как подкошенный. Я сверху вниз смотрел на него, лежащего в глубоком нокауте, и первую секунду даже мелькнула мысль: неужто и впрямь прибил с одного удара?
Но вскоре этот щеголь судорожно втянул воздух, открыл мутные глаза и начал ими так часто и испуганно моргать, что казалось, у него появилась шальная мысль взлететь на этих самых ресницах, как на крыльях, и убраться куда-нибудь подальше от моего монаршего гнева. Смотрел он на меня сейчас исключительно как на дикого, непредсказуемого зверя.
Наверняка в этот самый миг в гудящей голове просвещенного европейского дипломата роятся панические мысли о том, что я и есть тот самый библейский Антихрист. И что правы были те многие, кто до недавнего времени меня так и называл. Да, впрочем, и раскольники-никонианцы у нас тоже частенько грешили тем, что в тайных беседах наделяли меня столь злостными эпитетами. Ну а если я буду считаться исчадием ада и для католиков — что ж, в этом особого ужаса для себя я не видел. В конце концов, настоящими друзьями мы вряд ли станем даже с теми же австрийцами, с которыми у нас вроде бы подписан всеобъемлющий и глубокий союз. Политика не терпит дружбы, она терпит только силу.
— Вставай, француз! — резко бросил я, попутно схватив со стола хрустальный графин и щедро плеснув ледяной водой ему прямо в бледное лицо.
Это тоже было своеобразное, выверенное унижение. Правда, теперь мне было абсолютно все равно, что и как будет думать обо мне этот «Кардамон» — пусть он хоть трижды Жак де Кампредон.
— А теперь хорошенько вспомни, француз, те слова, которые я тебе уже говорил, — негромко, но веско произнес я, глядя, как он, отплевываясь и держась за челюсть, пытается подняться на колени. — Я говорил, что есть еще хоть какой-то мизерный шанс нашим державам держаться вдали от пушечных выстрелов и не направлять штыки друг против друга. Я просил о малом: лишь о том, чтобы вы не смели вмешиваться в наши прямые дела с турецким султаном!
Развернувшись на каблуках, я подошел к массивной дубовой двери и один раз тяжело стукнул в нее тростью. Тут же на пороге, словно из-под земли, вырос Корней Чеботарь.
Раз уж он пока еще находится при мне, то пусть и дальше исполняет обязанности моего главного телохранителя. А заодно — пусть тестирует тех гвардейцев, кто сейчас официально несет караульную службу во дворце, и сравнивает реальный уровень защищенности императора.
Кстати, для этой цели я им недавно даже особую игру придумал. Что-то вроде советской «Зарницы», но только со специфическим уклоном: с задачей в кровь набить друг другу морды, прорываясь к условной цели. Судя по разбитым носам гвардейцев в коридорах, игра прижилась.
— Давай, веди сюда того француза, которого наши орлы взяли под Азовом, — коротко приказал я стоящему у дверей Чеботарю.
Впрочем, пленный французик уже находился здесь, в приемной, под надежной охраной. Как бы ни складывался мой сегодняшний разговор с послом до этого спонтанного инцидента с рукоприкладством, я изначально планировал предъявить ему живое, дышащее свидетельство того, что просвещенная Франция вмешивается — причем самым активным и гнусным образом — в дела Османской и Российской империй.
Когда пленника втащили в кабинет, я указал на него тяжелой тростью: — Ну, говори представителю твоего монарха, месье Кампредону, как именно ты попал в Азов. Что ты там делал? И сколько еще таких же, как ты, инструкторов по войскам султана готовы проливать русскую кровь? — жестко произнес я и, не дожидаясь ответа, с силой и весьма чувствительно врезал золотым набалдашником трости французскому артиллеристу прямо под ребра. В то самое место, которое, как я думаю, и без того было у него не самым здоровым после бесед со следователями.
Пленный глухо охнул, согнулся, но устоял. А ведь строптивым поначалу оказался сукин сын! Но лишь до поры до времени. Ровно до того момента, пока мастера заплечных дел всё-таки не научили его матушку-Россию уважать, а русского государя почитать едва ли не за Боженьку.
У каждого, даже самого фанатичного и стойкого человека, есть свой болевой и, что куда важнее, психологический порог. Учитывая, что мои русские палачи теперь не только банально мучают плоть дыбой да каленым железом, но и начинают активно применять передовые методы психологического дознания, шансов у него не было.
Если раньше такие вещи делались инквизиторами в застенках интуитивно, то сейчас у Тайной канцелярии появились специальные методические брошюрки. Я сам их надиктовал по памяти из прошлой жизни и велел разослать в том числе в войска особого назначения — чтобы офицеры умели грамотно проводить полевой экспресс-допрос.
