Рождение Колосса (СИ) - Старый Денис (список книг TXT, FB2) 📗

Варлаам, видимо, всерьез уверовал, что сможет и дальше безнаказанно гнуть свою линию. Наверняка этот упрямец окончательно утвердился в своей неприкосновенности в тот самый день, когда был избран новый русский Патриарх. Логика у низвергнутого митрополита была железобетонная, чисто византийская: мол, я — светский государь, и со своей земной властью уже не посмею влезть в церковные дела и тронуть второго после Патриарха человека в иерархии. Тем более Патриарха, которого сам Варлаам в душе считал нелегитимным. Просчитался, святой отец. В моей империи неприкасаемых нет.

Я криво усмехнулся, шагая по гулким коридорам своей временной резиденции. А ведь интересная мысль мелькнула. Если я всех этих упрямых вольнодумцев, буйных казаков, привыкших к степной анархии, да это малороссийское духовенство, вечно тянущееся к шляхетским вольностям, скопом отправлю осваивать Америку… Как скоро там, за океаном, появится Новая Украина?

Мысль была настолько дерзкой, что я даже остановился у окна. А что? Освоение новых земель требует отчаянных, зубастых людей. Интересно, а как в их казацком понимании будут представлены индейцы? Впрочем, для сплочения любой нации нужен внешний враг. Значит, вместо крымчаков и турок врагами будут назначены какие-нибудь ирокезы или команчи. Пусть там строят свои сечи и льют кровь во славу Российского герба над Новым Светом.

Я отвернулся от окна и прошел в кабинет, где уже вовсю кипела работа.

Если быть до конца честным, я сам был поражен тем, как стремительно здесь, на юге, меняется общественное мнение. Буквально недавно Киев, да и в целом вся Малороссия, напоминали пороховую бочку, готовую взорваться от одной искры. А сейчас… Сейчас я нутром чуял, как каждому, от последнего подольского школяра до богатого войта, до одури хочется быть сопричастным этой надвигающейся Великой войне. Хочется греться в лучах славы грядущих побед русской армии.

— Вот для этого нам и нужно как можно больше побед. Люди хотят быть сопричастными к великому. И Россия тогда выглядит сильной, с которой воевать, все равно, что И я рассчитываю, что они не заставят себя ждать, — негромко, но веско произнес я, оглядывая свой «походный кабинет». За длинным дубовым столом, заваленным картами и реляциями, замерли несколько моих доверенных учеников-секретарей, ловя каждое слово. — Всё ли вам понятно, господа?

— Ваше Императорское Величество… Тут ведь как, — с места поднялся один из моих «цыплят», Иван Матвеевич Зезюлин. — Нам бы сейчас денег не жалеть. Газеты тут, в Киеве, начать издавать регулярно. Да следить в оба глаза за тем, что в них писаки строчить будут! Прямо по городам и станицам развозить, чтобы народ правильным духом питался.

Я с интересом посмотрел на него. Мещанский сын, стриженый под горшок, в суконном камзоле не по размеру. Он попал ко мне не так давно, став блестящим результатом моих недавних циркуляров, разосланных по всей необъятной Империи с одной целью — искать таланты в любых сословиях.

История его появления в моей свите была примечательной. Семья уперлась рогом: не хотели отпускать смышленого, уже совершеннолетнего парня на государеву службу, планируя посадить его в лавку. Пришлось моим эмиссарам не только припугнуть их, но и отсыпать немало казенных рублей отступных. Обычно я в такие мелкие подробности не вникаю, но этот юноша заинтересовал меня настолько, что я приказал поднять всю его подноготную, а затем приблизил к себе.

У Ивана была потрясающая, почти пугающая сообразительность. Для меня, человека из будущего, такие самородки всегда казались чем-то мистическим. Его мозг не был затуманен сословными предрассудками, пыльной латынью схоластов или дворцовыми интригами. Чистый лист. Tabula rasa. Он моментально схватывал самую суть, а его природная, звериная смекалка позволяла развить брошенную идею до государственного масштаба. Ему достаточно было сказать «А», чтобы он не просто выпалил весь алфавит, но и сложил из него правильные слова. (К слову, распоряжение о назначении одного такого же самородка на ведомство экономики я на днях уже отослал с фельдъегерем в Петербург).

— Газеты, говоришь? — я прищурился, подходя к столу и упираясь в него костяшками пальцев. — Вот тебе, Иван Матвеевич, и первое самостоятельное задание. Бери казну, бери типографских и организовывай здесь газету. Пока — еженедельник. Но выстрой систему так, чтобы в скором времени выйти на тираж минимум три раза в неделю. Сможешь?

Я пристально смотрел на Зезюлина, ожидая, как он отреагирует на непреложное армейское правило: инициатива всегда сношает инициатора.

Но парень не дрогнул. Я кожей чувствовал, как в нем закипает адреналин. Он прекрасно понимал: ему только что выпал билет в высшую лигу. Шанс всей жизни. Провалишься — хоть сам в петлю лезь, навсегда в писарчуках сгниешь. Справишься — взлетишь к звездам. Ни один мускул не дрогнул на его молодом, скуластом лице. Вернее, дрогнул — но в глазах вспыхнул такой азарт, что я понял: эта «курсовая работа» будет выполнена блестяще.

— Сделаю, Ваше Величество, — твердо, без лишних расшаркиваний ответил он.

«Вот если бы все мои министры так учились», — с легкой завистью подумал я. Ну пусть занимается. А как наладит выпуск — отправлю его доучиваться в Университет. Тот самый, первый настоящий Русский Университет, который должен распахнуть свои двери первого сентября.

От мысли о сентябре на душе стало тяжело. Я вдруг остро, до физической боли осознал, как сильно жалею, что не смогу там быть. Моя зазноба, любимая женщина, на чьи хрупкие плечи легли все последние заботы по открытию, приехать ко мне не могла, да и я был намертво привязан к армии. Война диктовала свои правила. А ведь как было бы славно поприсутствовать там, среди свежевыкрашенных парт и блестящих астролябий, где прямо сейчас рождалось будущее моей Империи…

Но вместо запаха типографской краски и новых книг, мне в ближайшие месяцы предстояло дышать гарью и порохом.

Но пока я был намертво прикован к Киеву. Отбыть в столицу, к запаху типографской краски и университетским аудиториям, я не мог физически.

Срочный Государственный совет, который я повелел собрать немедленно, начался лишь спустя два томительных часа. Пока со всего города, сквозь забитые войсками и обозами улицы, съезжались министры, генералы и советники, я мерил шагами свой кабинет, вслушиваясь в стук собственных каблуков по наборному паркету.

Наконец, тяжелые дубовые двери закрылись с глухим стуком, отсекая шум внешнего мира. В зале воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием толстых восковых свечей в шандалах да скрипом кресел.

Я обвел тяжелым взглядом собравшихся вокруг огромного стола сановников.

— У нас много вопросов, много работы. И вы расслабились. Не вижу дел ни канцлера, ни министров. Вновь воровство… Мне казнить вас всех? — начал я Государственный Совет.

И никто не испортит мне настроение. Леночка же родилась. И я скоро стану папой… вновь.