Петля (СИ) - Дмитриев Олег (читать полностью бесплатно хорошие книги TXT, FB2) 📗
Можно объяснять это чем угодно: эгоизмом, трусостью, мелкотравчатым мещанством, запущенной формой социофобии или социопатии. Придумывать себе диагнозы и оправдания любят, умеют и практикуют практически все. Но вот у меня не мелькнуло и мысли о том, чтобы покупать биткойны или писать письма в КГБ. И стыдно мне за это не было. Может, потому, что оценивал я себя слишком рационально и адекватно, даже в этой, насквозь неадекватной и нерациональной, реальности? Или от того, что вводных по-прежнему было мало? А что, если вообще ничего не выйдет? Попил чаю с травками, залез на печку — и просто выспался хорошо, без турне во времени и пространстве. Или снова очнулся возле веранды детского садика от неразборчивого шёпота Валенка, и так из раза в раз, как в том кино с Биллом Мюрреем. А планов-то было, планов! И тебе акции, и валюта, и весь Советский союз… Нет, это не наш метод, не петелинский. Я приучен исходить из фактов, вот из них исходить и буду, штопаный рукав! Или на них, как пойдёт. И задач на ближайший отрезок времени в настоящем у меня ровно две: заделать дыру в крыше над баней и помыться. А на прошлое время задача одна: убедить отца бросить курить. Хотя бы попытаться.
С крышей вышло довольно быстро. Дольше за прутьями на край леса ходил, пожалуй, и обломки трубы разбирал. Закрыть же дырку новой обрешёткой, настелить сверху заплатку из рубероида, а поверх неё — мягкую черепицу, было несложно. Заделать и утеплить отверстие в перекрытии между парилкой и чердаком оказалось посложнее, но не намного. Очень повезло, что на подворье был давно истлевший мешок керамзита, а в погребе стояли ящики с песком, в которых на зиму запасали морковь и свеклу с редькой. Одного как раз хватило.
Про то, как топить баню по-чёрному, я где-то читал и видел в кино. Для того, чтобы не напортачить, как папа говорил, пересмотрел за обедом пару роликов в сети. И в принципе справился. После того, как проветрил и смахнул сажу новым веником, одним из трёх, заботливо купленным Тюрей, можно было вполне и попариться и помыться. А потом и побриться даже. У нас, у тверских, видимо, генетика такая: три дня не побрился — и курточка уже сидит, как ворованная. Да и любая одежда с обувью. Не знаю, местом рождения это вызвано или менталитетом, или ещё чем-то? Но вот греки или, к примеру, итальянцы небритые выглядят как миллионеры на отдыхе. Наши же чаще всего как с кичи выпущенные.
На ужин сегодня была картошка. И тревожные ожидания. Картошки было меньше.
План на день я выполнил вполне успешно. Оставалось теперь не промахнуться мимо прошлого и надеяться на то, что там будет что-то кроме детского садика, спавшей воспиталки и оравшей заведующей. И что трёхлетний Мишутка сможет найти и подобрать слова для того, чтобы уговорить огромного, сильного и умного папку отказаться от табака. Гарантий, конечно, не было. Ни в чём, что характерно. Ни во времени возможного попадания, ни в самом его факте, ни в том, что бросивший курить отец проживёт дольше. Но попробовать определённо стоило. А вот насчёт Светы я решил некоторое время не думать. Ну а что бы я сделал? Написал письмо? Нет, адрес я помнил, но смысл? «Здравствуйте, тётя Маша, пишет вам незнакомый мальчик Миша, у вас скоро родится девочка, назовите её Светой»?
Говорят, некоторые маленькие дети боятся темноты. Брехня, оказывается. Дети боятся страхов, которые им навязывают взрослые. Старшим удобно, чтобы малыш был перед глазами и на виду. Поэтому «не ходи туда, там темно, страшно, Бабайка, чужой дядя заберёт!». Я не боялся ни темноты, ни Бабайки, даже Сархана. Но чувствовал, что очень и очень расстроюсь, если механический повтор действий из правого столбика ни к чему не приведёт. Потому что с левой колонкой сам я точно ничего не мог поделать.
Солнце. Яркое высокое Солнце светило прямо в лицо, и от этого под веками всё было ярко-красным, огненно-оранжевым. Открывать глаза не хотелось совсем. Откуда за печкой взялось столько света?
— Вставайте, граф! Вас ждут великие дела! — прогремел в коридоре голос папы.
И меня выкинуло из кровати, как пинком.
Стол, стул с зелёными тряпочными спинкой и сиденьем, книжный шкаф и кровать. Кто скажет, что этого для счастья мало, тот ничего в счастье не понимает. А за дверью, неровно покрашенной белой масляной краской, коридор. Справа комната родителей, слева ванная, туалет и кухня. На которой, судя по запаху, мама жарит гренки. И они о чём-то переговариваются с отцом, который, судя по звуку воды, бреется. Они живые. Я не в садике. У меня получилось!
Восторг был такой, что я аж запрыгал и заплясал на плетёном половике. Его, как и многое другое, мы привезли из деревни, когда переезжали. Он был старый, конечно, но стоять на нём от этого холоднее не делалось. На крашеный оргалит было гораздо неприятнее ставить ногу, высунутую из-под тёплого стёганого одеяла. Вот только скользил по нему половичок, забыл я про это.
— Ты чего на полу сидишь? — удивился отец, открыв дверь. Я бы тоже рванул к Петьке в комнату, если бы оттуда послышался звук падающего тела и вскрик.
— Я ничего. Всё хорошо. Зарядку вот собираюсь делать, — пробормотал смущённо Миша Петелин семи лет от роду. Не дав Михе Петле пошутить на нервной почве про уроненную контактную линзу. Очень удачно не дав.
— Это молодец, это правильно. Зубы потом чисти и давай на кухню. Помнишь, какой день сегодня? — он уже пропал из дверного проёма, заканчивал фразу по пути в ванную, добривать вторую щёку. Поэтому того, как криво кивнул сын, не заметил.
А кивнул Миша криво потому, что одна его часть помнила, а вторая, проснувшаяся только что, не имела ни малейшего представления. И с этим надо было разобраться в первую очередь.
На календаре с яркими тюльпанами в зелёной вазе были зачёркнуты дни. Привычка, которая с первого класса была со мной. За неё Алина тоже надо мной издевалась. Что, мол, за идиотизм, зачем покупать настенные календари, если в смартфоне всё есть? И тем более черкать по ним потом ручкой? А я ничего не говорил ей. Потому что, как водится, три раза уже объяснял. Вечером, когда подходишь к календарю, или, как папа его называл, численнику, с ручкой, день пролетает перед глазами в ускоренной перемотке. И ты снова можешь улыбнуться чему-то хорошему, что было в нём, или подумать о том, как в завтрашнем, не зачёркнутом ещё дне, избежать чего-то плохого. А ещё перед сном можно было подумать, почему именно произошло то, что ты считал плохим. И было ли оно таковым на самом деле, или просто показалось от обиды, злости, зависти или невнимания? Хорошая привычка, мне нравилась. И сейчас вот тоже выручила.
Так, за окном у нас июль, вчера было тринадцатое, значит, сегодня четырнадцатое. Не нисана, а июля. Значит, что? Значит, мамин день рождения! Значит, кафе «Мороженое», молочный коктейль, пломбир с вареньем в тарелочке-креманке из нержавейки, коржик и кольцо «Творожное»! Господи, неужели это на самом деле повторится⁈
И оно повторилось. И это было настолько ярко и неописуемо, что я боялся зарыдать.
Молодые, живые и здоровые мама и папа шли под руку к остановке. Я шагал рядом, чуть впереди, с независимым видом, заложив руки в карманы. В одном из которых нашёл болтик, как в книжке про Максима Рыбкина, которую прочитал месяц назад. Почему-то мне казалось, что ржавая железка действительно помогала. Всё-таки внушение — великая вещь, а самовнушение — тем более.
На маме было новое лёгкое платье, светлое, в голубую полоску, и босоножки. На папе — рубашка с коротким рукавом, летние светлые брюки и сандалии. Он был одним из немногих, кто не носил их с носками уже тогда. Родители выглядели совершенно счастливыми и беззаботными, отец шутил, мама смеялась, запрокидывая голову.
К остановке подъехал оранжевый ЛиАЗ, скрипнули и звякнули, складываясь, двери. Белый ребристый пластик на поручнях, вытертый кое-где почти до металла, тёмно-красные сидения из неубиваемого кожзама. И прямоугольная коробочка компостера! Их потом только поменяют на такие, с чёрной кнопкой, напоминавшие формой смесь чеснокодавилки и дверного звонка. Эти, старые, были гораздо удобнее. Папа достал из нагрудного кармана билеты, сложенные «книжечкой», и пробил сразу три. Я почему-то всегда страшно гордился, держа в руках билет. Видимо, потому что мне было, что «предъявить за проезд» суровой тётеньке с затёртой кожаной сумкой на животе. Но веселее всего было подпрыгивать на задней площадке, держась за горизонтальный поручень, когда на мосту через Остречину автобус едва не отрывал колёс от асфальта, скрипя и отдуваясь какими-то пружинами или рессорами. Боже ты мой, как мало надо было для счастья. Каким ярким оно было тогда… сейчас.
