Петля (СИ) - Дмитриев Олег (читать полностью бесплатно хорошие книги TXT, FB2) 📗
В кафе на удивление не было очереди. Мы довольно быстро получили заказ и сели наслаждаться. Папа взял с вареньем, как и я, а мама любила с шоколадной крошкой. Женщина в халате, фартуке и белом колпаке тёрла плитку «Бабаевского» на обычной железной тёрке с таким видом, будто именно эти железка и шоколад испортили ей всю жизнь. Да, сфера обслуживания в Союзе была разной, конечно, и на яркие типажи, которых показывали на эстраде райкины, карцевы и жванецкие, щедрой. А потом из здоровенных гробов-колонок зазвучал Антонов. И я только что носом в креманку не нырнул. Потому что слёзы, и так стоявшие где-то под горлом, опалили глаза. Пока изнутри. Маленький Миша Петелин сопел, ковыряя гнутой алюминиевой ложечкой подтаявший пломбир. Размазывая по его поверхности сгустки венозной крови черносмородинового варенья. А в ушах звучали фразы про проведённый в печали день, про поиски лета зимой, и про судьбу, что висела на волоске*.
Вдох на четыре счёта. Выдох на восемь.
* Юрий Антонов — Не говорите мне «Прощай» https://rutube.ru/video/a425401fa3a90068fb50a6f1809fb024/
— Что-то Миша у нас какой-то задумчивый сегодня, больше обычного. Что случилось, сынок? — спросила мама.
И я вздохнул как-то уж и вовсе судорожно, едва не всхлипнув. Потому что вспомнил, когда она последний раз так спрашивала. Пока ещё узнавала. Как же хорошо, что этому семилетнему телу не пришлось пережить и сотой доли того, что выпало Михе Петле. Иначе точно бы «мотор стуканул». А так — ничего. Только пульс всё равно был слишком частым. Даже для ребёнка.
— Подарок тебе придумал, мам. Ну, то есть я давно уже придумал и сделал даже, а вот сейчас придумал ещё один. Думаю, тебе понравится, — ответил я и присосался к трубочке молочного коктейля. В чём был секрет? Почему ни он, ни мороженое после никогда не бывали такими вкусными?
— Ох и выдумщик ты у меня! Тебе только культоргом работать, — как всегда пошутила она.
Если б ты только знала, мама, кому и какие культурные программы я буду организовывать…
После кафе пошли на набережную Мологи, возле моста. Не купаться, ни полотенец, ни пледа, ни плавок-купальников никто не брал. Просто гуляли и разговаривали обо всём на свете. А я держал их за руки, шагая посередине. Нарочно медленно, будто снова и снова запоминая ощущения от твёрдой, мозолистой отцовской ладони и удивительно мягких пальцев мамы.
Вода текла по-летнему неспешно, весной всегда течение быстрее было. Папа рассказывал, что на холмах тает снег и все ручьи бегут в реки, а реки — в моря. Маленький я уже знал, что по Мологе можно доплыть до Волги, которая впадает в Каспийское море. Большой я знал, что на берег того, родного для него, моря через год вернётся Юсуф, проходивший службу в рядах Советской армии. Чудом успев домой до того, как страна начнёт разваливаться на куски. И станет милиционером. Чтобы хоть как-то самому влиять на ситуацию вокруг себя и своих близких. Его будут резать и взрывать, в него будут стрелять. Но он дослужит до положенной пенсии с честью, той самой, офицерской, о которой потом некоторое время будет немодно говорить. На таких людях мир и держится. Не то, что всякие Петли, которым не под силу даже выдумать, как отвадить отца от курева…
Миша выдернул руки из ладоней удивлённых родителей и рванул в сторону под встревоженный оклик мамы. Но далеко не побежал. Только до ажурной чугунной урны, какие стояли, наверное, только на набережных и в городских садах. Наклонился и поднял с земли находку. Дымящийся чинарик. Приличный ещё.
— Во! Я вырасту и буду совсем как папа! Курить буду! — торжественно, как пионерскую клятву, произнёс он. То есть я. Всё-таки изыскавший вариант, хоть и не безупречный.
— А ну-ка брось, штопаный рукав! — велел отец строго. Но не успел. Потому что Мишка поднёс бычок к губам и жадно затянулся.
Кашлял я долго, мучительно, чудом не избавившись от молочного коктейля и мороженого. Их почему-то было жалко особенно. И ещё маму, которая обнимала меня, заглядывая тревожно в глаза, пока отец бушевал.
— Дай мне слово, что не начнёшь курить, пока не закончишь десятый класс! — прогремел он.
— А ты — мне, что тоже не начнёшь! — я протянул ладошку. Да, воспользовавшись моментом, который сам и подстроил. Шансов на удачу было немного, но кто-то наверху играл за нас, маленького и взрослого. — Только по-честному, по-мужски, как ты учил!
Отец растерянно, как никогда прежде, посмотрел на меня. Потом на маму, у которой тревогу сменяло непонимание, а уже его — удивление. Поддёрнул брючины и опустился на корточки рядом с нами.
— При маме, она свидетель будет. Клятва без свидетелей несчитовая! — настаивал я, не давая опомниться им обоим. Потому что знал дотошность и педантичность одного, передавшуюся по наследству и мне, и мягкую отходчивость другой. Эта черта была сейчас некстати, и дать проявиться ей я не планировал.
— Ух, жук, ты глянь на него, Лен! Как вывернул. Ну что же, по рукам. Я не буду курить до тех пор, пока ты не начнёшь. Только уж и ты по-честному, чтоб не шкериться за гаражами и за школой. Ты дал мужское слово, при свидетелях!
— И я его сдержу! — звонко и радостно выкрикнул Миша, вцепляясь в отцову ладонь обеими своими, тряся её изо всех сил. — Как тебе мой подарок, мам?
Один Петля додавил-таки второго. Старшего.
Глава 15
Камень на дне
Проснулся так же. Еле сполз с печки и присосался к носику чайника. Не медного, обычного. Прохладная вода, кажется, испарялась во рту, не достигая горла, но я пил, не останавливаясь, пока вся не закончилась. А потом побежал на улицу, обтираться снегом. Супер-закалённым, последователем Порфирия Иванова или моржом я не был. Ну, разве что только какой-то частью от моржа. Но паливший внутри жар говорил, что от обтирания мне хуже не станет точно. А вот смыть липкий и какой-то кислый, злой пот точно требовалось. И почему-то именно «мёртвой водой».
Полотенце было мокрым насквозь, от него шёл пар. От меня тоже. Но хоть внутри жечь немного перестало. И сердце, как ни странно, уже не угрожало выскочить прямо изо рта.
На завтрак были бутерброды с маслом, сыром и колбасой. Алина всегда говорила, что так есть нельзя, что с сыром надо отдельно, с колбасой отдельно, а с маслом только если икры сверху, или сахарного песку. Я подозревал, что так аукались в нас с ней наше не сильно сытое прошлое и излишне, наверно, сытое настоящее. Когда в одном не было ничего вкуснее, чем белые крупинки на твёрдом куске настоящего сливочного масла, а в другом — возможность совмещать продукты, которых раньше в достатке не водилось. Эти бутерброды «со всем сразу» были, наверное, единственным исключением из того первого правила кулинарии, которое я усвоил на всю жизнь. В них как-то очень удачно сочетались все элементы системы. И вкусно было, честно.
Они и крепкий сладкий чай сделали жизнь ещё краше. И позволили на относительно сытый желудок приступить к обдумыванию и планированию обстоятельно, без спешки, по-петелински.
Память, обросшая новыми голограммами из-за недавних давнишних событий, уверенно говорила, что в доме номер сорок четыре на проспекте Чайковского живут Пётр Павлович и Елена Степановна Петелины. И я едва не рванул к трассе босиком.
Образы и воспоминания, распускавшиеся странными, невозможными бутонами и соцветиями прямо поверх исходных, завораживали. Это было очень тревожно, конечно, и смахивало на тяжёлую форму шизофрении. Но я готов был смириться с тем, что спятил, если хоть часть из них будет правдой. Которую только предстояло проверить. И очень хотелось сделать это как можно быстрее. Потому что этим утром число тех, ради кого стоило жить, внезапно выросло. И с тем, что Нокия 8800 пока молчала насчёт выполнения заданий №1 и 4, я тоже готов был мириться. Мне срочно нужно было в Тверь.
