Высота памяти (СИ) - Тард Роман (читать книги бесплатно полностью без регистрации txt, fb2) 📗
— Не складывается, — сказал я.
— Тогда что?
— Сдвинуть смену. Дождаться шестой машины или оставить четыре. Пять в воздухе красивее только в ведомости.
Гришин вычеркнул время и поставил новое, на десять минут позже. Из-за этого пришлось подвинуть третью смену и снова проверить остаток горючего. Быстрее не стало. Зато на карте не осталось самолёта, которому мы заранее поручили невозможное.
У двери Гришин окликнул меня:
— Соколов. Завтра к десяти в штаб полка. С лётной книжкой и всеми рабочими записями.
— Кто вызывает?
— Передали из штаба. Я спросил зачем. Не ответили.
— Веселов?
— Его сейчас на нашей площадке нет. Больше не знаю.
Гришин не отводил глаз, но и сказать сверх этого не мог. Неделю назад Веселов предупредил: дальше спрашивать будут не здесь. Теперь названия нового места мне не дали — только время и список того, что принести.
В вещмешке лежала тетрадь в клеёнчатой обложке. Дёмин сводил в ней наблюдения и ставил свои пометы. Лунин вписывал технические границы. Гришин подписывал решения. В запасном полку с отдельных страниц уже снимали рабочие копии, с фамилиями и оговорками. Но всю тетрадь, от первых июльских схем до декабрьских строк, ещё не требовал никто.
Завтра к десяти её надо было принести в штаб.
Глава 29
«Награда»
К десяти я пришёл без двадцати.
Ночью я прибрал за собой. Бритву и кисет отложил Ерохину — тем же порядком, каким в начале месяца старшина диктовал писарю опись над нарами Аркадия: сперва бритву, потом кисет. Дальше по той описи шла тетрадка. Я взял свою, в клеёнчатой обложке, и сунул в планшет, поверх карты, чтобы не мять. Лётную книжку — туда же. Потом лежал на спине с открытыми глазами и слушал, как в трубе гудит, и думал о том, что человека, которого вызывают в штаб к десяти утра и не говорят зачем, спрашивать «зачем» уже поздно.
Двенадцатого Веселов сказал мне, что рапорт ушёл ещё восьмого. Он не грозил. Он просто сообщил мне, где лежит бумага, и что дальше вопросы мне будут задавать не здесь. С восьмого числа прошло семнадцать дней. За эти семнадцать дней мы перебазировались на запад, починили чужую землянку и продолжили летать. Бумага шла своим ходом. Я — своим.
Штаб полка стоял в полукилометре, в уцелевшей избе с заколоченными фанерой окнами, и от стоянки к нему вела тропа, натоптанная за неделю в две ноги шириной. Я шёл по ней и считал шаги.
В сенях пахло махоркой и сургучом. Я обмёл унты веником, снял рукавицы, подышал в кулак и открыл дверь.
В избе был один писарь.
Писарь в полку один на всё, и этого я знал полгода. У него в июле я выменял свою тетрадку за две пачки махорки; он же выкликал почту, стоя на ящике над мешком; он же в начале месяца писал опись над нарами Аркадия. Звали его Кузьмин. За полгода мы с ним не сказали друг другу и двадцати слов.
Он сидел у окна, в шинели и в двух парах нарукавников, и левой рукой грел о лампу пальцы правой, а правой писал. Стол под ним был завален так, что работать было негде: журналы, стопки аттестатов, чернильница в консервной банке, — и лампу он держал на подоконнике, потому что на столе ей места не нашлось. Печка топилась плохо. На гвозде у притолоки висела шапка, на другом — немецкий эмалированный кофейник, оставшийся от прежних хозяев поля и приспособленный под кипяток.
— Соколов, — я снял шапку. — Вызывали к десяти.
— Соколов, — повторил он и посмотрел куда-то в бумаги, шевеля губами. — Младший лейтенант? Погодите.
Он выдвинул ящик, порылся, задвинул, выдвинул другой. Я стоял у двери, с планшетом под мышкой, и слушал, как за фанерой на окне ветер тянет по-над полем.
— Лётная книжка с вами?
Я подал.
— Рабочие записи?
— В планшете.
— Пока оставьте при себе. На них отдельного указания нет.
Он взял её, развязал тесёмку, разложил перед собой и придвинул к себе журнал — толстый, разбухший, с загнутыми углами. И стал сверять. Он сверял долго, водя пальцем по строкам, сличая мои полёты, записанные моей рукой, с полётами, записанными в журнале рукой того, кто ведёт учёт по эскадрилье. Сесть мне не предложили, и я так и стоял с рукавицами в кулаке. Спрашивать было нельзя, да и незачем: писарь в полку — это тот человек, через которого проходит бумага.
— Сходится, — сказал он наконец, вроде бы даже с некоторым удивлением, будто у него редко сходилось. — Распишитесь вот тут, и вот тут ещё.
Я расписался.
— Четвёртое, — прибавил он, макая перо.
— Что четвёртое?
— Представление на вас четвёртое, — он не отрывался от журнала. — Первое я в июле писал, после южной переправы. Второе в сентябре. Третье в ноябре. Возвращались.
— Почему?
Кузьмин впервые за всё это время задержал перо на весу и посмотрел не в бумагу, а в фанеру на окне.
— Так не мне же объясняют, — он снова обмакнул перо. — Возвращались, и всё.
Он выдвинул третий ящик и достал папку.
Папка была тонкая, из серого картона, с завязками.
Под ложечкой стало пусто — так, как бывает в яме, на просадке, когда машина уходит из-под тебя вниз.
— Ознакомьтесь, — сказал писарь, развязывая тесёмки. — Подпись не нужна, это так, для порядка. Оно уже прошло.
И положил передо мной лист.
Лист был бланк, отпечатанный типографски, с рамками и графами, заполненный от руки чернилами. Наверху стояло: НАГРАДНОЙ ЛИСТ.
Почерк я узнал.
В июне, на второй неделе войны, из приоткрытой папки у Веселова торчал уголком верхний лист, и сверху на нём этой же рукой была выведена моя фамилия. Он не убрал её тогда. Оставил на виду, чтоб я видел, что она там есть.
А ниже шли графы.
Фамилия, имя, отчество: Соколов Андрей Дмитриевич. Звание: младший лейтенант. Должность: лётчик-истребитель. Год рождения: 1919. Национальность: русский. Партийность: член ВЛКСМ. С какого времени в Красной Армии: с 1940. Участие в боях: с 22 июня 1941 года. Имеет ли ранения и контузии: не имеет. Чем ранее награждён: не награждён. Постоянный домашний адрес представляемого к награде и адрес его семьи — и дальше, чужой рукой, деревня, район, область, и фамилия матери, и то, что она мать.
Отдельной строкой, внизу анкетной части, стояла графа: «Служба в белой и других армиях и пребывание в плену».
Против неё был прочерк.
Я стоял над этим листом под чужой фамилией и читал про себя.
Всё было правда. Всё до последней запятой.
Ниже, через всю ширину листа, шёл главный раздел, и над ним стояло: «Краткое, конкретное изложение личного боевого подвига или заслуг».
Изложение было написано простым и живым слогом — так, как их и учат писать, и так, как их всё равно никто писать не умеет. Про бой над переправой. Про то, как товарищ Соколов, ведя шестёрку на прикрытие, вступил в бой с превосходящими силами противника, связал ведущий истребитель с жёлтым коком, неоднократно отмеченный в донесениях над участком, сорвал его повторную атаку по повреждённому самолёту и прикрыл отход раненого лётчика. Мост сохранился. Потерь в группе не было.
Всё это тоже было правдой.
А в середине, между строками про бой и про раненого, стояло:
«…чем воспользовался ведомый мл. лейтенант Дёмин А., прикрывший ведущего от атаки сзади…»
Я перечитал эту строчку три раза.
Внизу, под изложением, стояла дата и подпись командира полка. Дата была — второе декабря.
Второго декабря Аркадий был жив. Бумага ушла в дивизию второго — и с тех пор шла: из полка в дивизию, из дивизии в армию, из армии дальше, туда, где командующий и член военного совета писали своё заключение, и потом вернулась обратно, вниз, ко мне.
Пока она шла, она была права.
— Прочли? — спросил писарь.
— Прочёл. — Я отдал ему лист.
Построение назначили на четырнадцать ноль-ноль, и это было не построение, а три минуты между вылетами.
Полк стоял на утоптанном снегу у КП, в две шеренги, в шинелях и в меховых. Дежурное звено не строили — оно сидело в готовности, у машин, и правильно делали, что не строили. Мороз к полудню не отпустил. Люди дышали в воротники. Стояли молча.
