Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Это чтобы вы не заблудились, — сказал писарь. — Подполковник велел.
Из штаба Анна пошла в госпиталь, в аптеку.
Список Ремезова провизор уже получил и отвешивал по нему, сверяясь после каждой строки. Марля, вата, бинты. Йодоформ, борная кислота, сулема в таблетках. Камфорное масло для впрыскиваний, кофеин, нашатырный спирт, опийная настойка. Морфий в растворе, под расписку доктора Зубарева, и один шприц Праваца с запасной иглой. Шелк, кетгут, иглы, лубки. Карболовой кислоты Ремезов выписал много, спирта мало.
— Спирта бы побольше, — сказала Анна. — А карболки можно и меньше.
— Спирт на счету, — ответил провизор. — Карболки берите сколько хотите. Ее никто не просит.
— Мне нужен спирт.
Провизор подумал и прибавил к спирту фунт. Больше, сказал он, без старшего врача не прибавить.
Носилок по списку выходило двое. Анна записала себе: жерди, мешковина, еще двое сделать на месте. Котел интендантство обещало выдать по особому требованию, а требование подписывал Лосев. Фельдшера Ремезов назначил, но тот был на дежурстве, и знакомиться с ним Анне велели завтра. Когда и на чем она поедет на Лазарев, не знал никто. «Перевозки согласовывать со штабом» означало, что катер пойдет, когда у штаба найдется катер. Рыбу надо было покупать у гиляков, а по-гиляцки Анна не знала ни слова.
К вечеру в записной книжке набралось четыре страницы. Писала Анна столбиками, как в Александровске, и над каждым ставила слово: «Купить», «Достать», «Спросить». Последний вышел самым длинным.
Перед ужином она спустилась в ледник. Опилки в ящике подсохли сверху, и она еще раз полила их из кружки.
Во флигеле стихло к девяти. Соседка, госпитальная сестра, вернулась с вечерней раздачи лекарств, походила за стеной и легла.
Анна зажгла лампу и раскрыла учебник анатомии. Письмо лежало там же, где все эти дни, на плечевом сплетении, вместе с телеграммой из Найбучи. Она вынула оба листа и развернула письмо.
Рядом она положила распоряжение по крепости. Большой лист, номер, печать, три подписи. А возле него четвертушка из полевой книжки, исписанная химическим карандашом и мягкая на сгибах.
«Возьмись за это ты».
Взялась, подумала Анна.
* * *
Глава 3
* * *
Бочонок с водой Шабанов поставил под кормовую банку и подбил с боков поленьями, чтобы не катался. Мешок с сухарями лег в нос, под парусину. Запасное весло он привязал вдоль борта.
Ветер с моря не выпускал его несколько дней. Ночью он стих, а под утро потянул с берега. Этого Шабанов и ждал. Береговой ветер летом держится до полудня, а бывает, и до вечера. За это время можно уйти далеко.
Семён пришел еще затемно. Вдвоем они столкнули кунгас с песка и подвели к сваям. Теперь Семён стоял наверху и подавал вниз то, что Шабанов накануне сложил у пакгауза: котелок, топор, моток веревки, жестянку с солью. Подавал по одной вещи и ждал, пока Шабанов примет.
Капитан Пулевич появился в шестом часу. Шабанов увидел его снизу, с воды. Невысокий, в кителе, он шел по настилу быстро и обходил прогнившие доски. На плече у него висел серебряный шнур. На этот шнур Шабанов смотрел все прошлые разы, пока капитан расспрашивал его про мели и ветра.
— С берега, — сказал Пулевич вместо приветствия.
— С берега, ваше благородие.
— Надолго?
— До обеда продержится. Дальше видно будет.
Пулевич заглянул в кунгас сверху. На днях он облазил его от носа до кормы, простучал борта и пересчитал весла, так что теперь только посмотрел на бочонок и на свернутый парус.
— Люди где?
— У Мгачей возьму. Шурин ждет, и с ним парень из ихней родни. С берега передали.
— Значит, трое.
— Трое. Больше в гиляцкую лодку с поклажей и не сядет.
Пулевич вынул из кармана сложенный вчетверо лист.
— Я записал вопросы. По порядку.
— По писаному я медленно, ваше благородие. Я так запомню.
— Тогда повторите.
Он ждал, держа лист в руке. Шабанов поглядел на воду у сваи и начал, загибая пальцы.
— Сколько ходу до Погиби. Где стать на ночь, чтоб с моря не видать. Где у берега мелко, где глубоко. На чем через пролив и сколько лодка поднимет. Кто повезет и за что.
— И кто примет на той стороне.
— И кто примет.
Пальцев на руке не хватило. Пулевич сложил лист и убрал обратно.
— Вот еще что.
Он нагнулся и подал вниз сверток. Шабанов развернул его на банке. Внутри лежала свинцовая гиря величиной с кулак, с выемкой на донце, и смотанная бечева с узлами.
— Лот, — сказал Пулевич. — Узлы через сажень.
— У меня шест есть.
— Шестом вы промерите три сажени. А мне надо знать, где у берега пройдет паровой катер. Не крейсер, а катер.
Шабанов взвесил гирю на ладони и сунул под банку, к топору. Крейсер к здешнему берегу не подойдет, это знал всякий, кто ходил тут на веслах. С катером было хуже.
— Японское судно увидите, сразу к берегу, — сказал Пулевич. — Груз у вас один: вы сами и то, что узнаете.
— С японским флотом на кунгасе воевать я не собирался, ваше благородие.
— На это я и рассчитываю.
Капитан посмотрел вдоль пристани. У пакгауза ходил часовой, дальше на песке двое поселенцев распутывали сеть. Больше никого не было, но заговорил Пулевич все равно тихо.
— Если спросят, куда идете?
— Домой. Я за Мгачами живу.
Пулевич кивнул. Семёну он сказал, что ждет его в канцелярии к девяти, и пошел обратно, обходя те же гнилые доски. Лет капитану на вид было двадцать пять, не больше. Зато лишнего он не говорил, и за это Шабанов прощал ему и шнур, и вопросы по порядку.
Семён подал вниз последний сверток, с табаком, и присел на корточки у края настила.
— До материка дойдешь?
— Сначала до Погиби дойти надо.
— А потом?
Шабанов отвязал конец от сваи и намотал на руку.
— С Погиби его видно. Только видно, это одно. А дойти другое.
Семён помолчал и больше об этом не спрашивал.
— Остальные пятьдесят у меня, — сказал он. — Лежат.
— Пускай лежат. Не потеряй.
Он уперся веслом в сваю и оттолкнулся. Кунгас нехотя отошел от пристани. Парус пошел вверх рывками, хлопнул раз, другой и взял ветер. Под бортом зашуршала вода. Когда Шабанов оглянулся у мыса, Семён еще стоял на краю настила.
Мгачи он прошел к полудню, не приставая. Стойбище, где он жил, стояло дальше, за речкой. Петр ждал у воды. Рядом с ним сидел на корточках парень лет семнадцати, худой, с короткой косой, и чертил палкой по песку.
— Дядин сын, — сказал Петр, когда кунгас ткнулся носом в берег. — С Погиби. Пролив знает.
Говорили они по-гиляцки. По-русски Петр знал слов двадцать и тратил их только на тех, кто иначе не понимал.
Жена вынесла к кунгасу мешок юколы. Куда идет муж, она знала от брата. Она посмотрела на парня, потом на Шабанова, ничего не спросила и пошла обратно к летнику.
Парня посадили в нос, Петр сел к парусу, Шабанов взялся за руль.
Этот берег он знал давно. Летом ходил вдоль него с мукой и табаком, забирал рыбу и шкурки, зимой гонял здесь собак. Но тогда он смотрел, где пристать и кому продать. Теперь приходилось смотреть, где прятаться.
Устье речки за песчаной косой он отметил первым. За косой кунгас с моря не увидишь, и вода там пресная. Верстах в десяти дальше, за мысом, можно было переждать южный ветер. Потом пошел берег низкий и голый, без единой бухты, и стать там было негде. Это тоже следовало запомнить.
В устье он первый раз бросил капитанский лот. Бечева уходила в воду, Петр считал узлы вслух и смотрел на гирю с подозрением. У самой косы вышло две сажени, подальше от берега три. Катер пройдет, подумал Шабанов. Капитану это не понравится.
Писать он ничего не стал. Береговые приметы он и раньше держал в голове, а теперь к ним прибавились сажени.
