Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
На ночь стали в устье другой речки, верстах в сорока от стойбища. Огонь развели в яме за дюной, маленький, только котелок вскипятить. Шабанов дважды выходил на косу и смотрел оттуда на берег так, как смотрели бы с моря. Огня видно не было. Петр с парнем поели юколы и легли у кунгаса, под парусиной.
Утром задуло с моря.
Шабанова разбудила парусина, которая хлопала над ним на ветру. Волна шла короткая и частая, у косы ее уже разбивало в пену. Кунгас пришлось оттаскивать выше по песку всем троим.
Шабанов прикинул ветер. Вдоль берега пройти было можно. Мокро, зато не стоять.
— Пройдем, — сказал он.
Петр сидел на корточках у воды и смотрел на море.
— Кунгас пройдет, — согласился он. — Потом придем к проливу. А в проливе в такой ветер делать нечего. Будем сидеть там. Здесь сидеть лучше.
Шабанов не спорил. Уговор был еще в Александровске: в ветер с моря Петр не пойдет ни за какие деньги. Да и прав он был. Он перебрал снасти, потом лег на песок и смотрел, как солнце лезет к полудню. Полдня долой. Капитану надо будет сказать и это: три дня ходу, если погода, а если нет, сиди на берегу и жди.
К середине дня ветер ослаб. Волна у косы улеглась не сразу, и вышли только в четвертом часу.
Дым первым заметил парень. Он привстал на носу и показал рукой на юго-запад. Далеко в море над самой водой тянулась серая полоса, низкая и длинная. Самого судна видно не было, один дым.
Шабанов переложил руль к берегу раньше, чем подумал, чей это может быть пароход. Петр уже тянул парус вниз. Кунгас зашел за ближнюю косу, и там они сняли мачту и уложили вдоль бортов, чтобы над косой ничего не торчало.
— Груза нет, — сказал Петр. — Бросать нечего. Хорошо.
За косой пролежали часа два. Дым то пропадал, то показывался снова, медленно сползал к югу, а потом исчез совсем. Чей это был пароход, Шабанов так и не понял. Николаевские пароходы ходили здесь всегда, японцы тоже могли прийти, если им понадобится. Он расскажет капитану, а капитан пусть разбирается.
Мачту больше не ставили. До темноты шли на веслах, у самого берега.
На третье утро лег туман.
Видно было саженей на тридцать, а за ними все белело. Ветра не было совсем, вода у берега не шевелилась.
Дальше к северу Шабанов помнил берег хуже. Там начинались мели, и песчаные косы уходили в море на версту. В тумане их не увидишь, пока не сядешь. Сесть на мель полбеды. Хуже сидеть на ней до прилива, когда мимо может пройти японский катер.
— Переждем, — сказал он.
Петр ничего не ответил и ушел по берегу на север. Вернулся он через час, мокрый по колено.
— За тем обрывом лиственница, сухая, без верхушки. Отец под ней медведя взял, я тогда маленький был. Оттуда до дядьев полдня на веслах.
— А мели?
— Мели знаю. Пойдем у берега, парень будет мерить.
Шабанов посмотрел на туман, потом на парня, который уже разматывал бечеву, и махнул рукой.
Шли на веслах так близко к берегу, что справа все время темнела его полоса. Парень сидел на носу и бросал лот, Шабанов с Петром гребли. Дважды скребли дном по песку, и приходилось отталкиваться веслами. Сухую лиственницу Шабанов увидел, когда она уже осталась позади. После полудня туман стал редеть, а к вечеру впереди залаяли собаки.
Собак на Погиби было десятка два, и все на привязи, у кольев за жилищами. Выли они разом и не унимались, пока кунгас не встал у берега.
Летнее стойбище оказалось маленьким. Пять летников на сваях, вешала с юколой, на песке лодки, одни вверх дном, другие на боку, сети на шестах. Женщины выглянули, увидели чужого и ушли обратно. Дети остались смотреть.
Дядьев было двое. Старший, отец парня, совсем седой, с тонкой косой и редкой бородой. Младший покрепче, лицо у него было изрыто оспой. Шабанов привез им кирпичного чаю и табаку. Старший понюхал табак и спрятал за пазуху, точно так же, как Петр в Александровске.
О деле заговорили не сразу. Сначала пили чай у огня, потом старший набил трубку и долго расспрашивал Петра про сестру, про рыбу и про русских на посту. Шабанов ждал. Торопить стариков было бесполезно, это он понял еще в первый год на поселении.
— Через пролив ходите? — спросил он наконец.
— Ходим.
— Часто?
Старший выпустил дым.
— Когда вода пустит.
Объяснял он не торопясь и загибал пальцы, как Шабанов на пристани перед капитаном. В ветер с моря никто не ходит, с лимана ходят, если ветер несильный. В туман можно, когда знаешь воду. А главное — вода. Ждать, пока она встанет, и идти, пока стоит. Бывает, ходят каждый день, а бывает, сидят по десять дней.
— А лодок сколько?
— Три. Одна течет.
— Сколько поднимет лодка?
— Четверых, если тихо. В ветер троих и мешок.
— Письмо отвезете?
— Письмо отвезем. Письмо легкое.
— Ящик? Мешки?
— Ящик отвезем. Два отвезем. Три отвезем. Сильно тяжелое не надо, лодка узкая.
— А больного?
— Отвезем и больного.
— Заплатите, повезем, — сказал младший. — Мукой, чаем. Деньгами можно. Половину вперед.
Шабанов посмотрел на Петра. Петр смотрел в огонь.
— А кто примет на той стороне?
— Там наши, — сказал старший. — Станция там. Рыбалка русская.
Петр выбил трубку о камень.
— Завтра пойдем на дядиной лодке. Кунгас оставь здесь.
— Почему?
— Кунгас тяжелый. Втроем на веслах против воды не выгребем. А ветра завтра не будет.
— Откуда знаешь?
Петр кивнул на старика.
— Он говорит.
Вечером Шабанов вышел к воде один. Материк лежал напротив низкой темной полосой. Зимой собаки пробегали это расстояние за несколько часов, и Шабанов о нем не думал. Летом через пролив он не ходил ни разу. Летом было незачем.
Петр поднялся раньше всех и сидел у лодки, глядя на воду у берега.
Ветра почти не было. Над водой лежал туман, но невысоко, и поверх него темнела полоса материка с сопками за мысом. Шабанов не ожидал, что при свете она окажется так близко. Казалось, туда можно докричаться.
— Близко, — сказал он.
— Семь верст, если прямо, — ответил Петр, не поднимая головы. — Прямо здесь никто не ходит. Главное здесь вода. Не угадаешь, утащит в лиман, и будешь оттуда три дня выгребать.
Вода у берега шла к северу, сначала заметно, потом все медленнее.
— Пойдем, когда встанет, — сказал Петр. — Стоит она недолго.
Лодка у старшего дяди была узкая, плоскодонная, из трех широких досок, с острым носом. В ней лежали две пары весел, деревянные черпаки и короткое кормовое весло. Парень сел на носовую пару, Шабанов на среднюю, Петр взял кормовое.
Вода остановилась. Петр подождал еще немного, глядя на нее.
— Пошли.
Сначала все шло спокойно. Шабанов греб, сидя спиной к материку, и видел перед собой Погиби: летники, собак, старика у воды. Поскрипывали весла в уключинах, вода журчала вдоль борта. Петр повел лодку не прямо на мыс, а левее, и Шабанов понял зачем. Когда вода снова пойдет, надо, чтобы она несла их на мыс, а не мимо.
Потом стал густеть туман. Первыми посерели летники, потом от Погиби остался один старик у воды, потом пропал и он. Шабанов оглянулся через плечо. Материка тоже не было. Со всех сторон лежало одно и то же белое, и вода у борта уходила в него саженях в десяти.
Петр правил молча. Он смотрел не вперед, а на воду у борта, как она идет вдоль досок, и время от времени перекладывал весло.
Парень перестал грести.
Шабанов почувствовал это раньше, чем понял: лодка пошла иначе, носовые весла больше не толкали. Он обернулся. Парень сидел, подняв весла над водой, и смотрел за левый борт, вниз.
— Ты чего?
Парень не ответил. Петр тоже повернул голову.
Из тумана слева донесся звук. Это был не плеск и не удар весла. Что-то совсем рядом тяжело выдохнуло, долго, с хрипом, и вода там шумно опала.
Кит, подумал Шабанов. Китов в проливе хватает, он видел их не раз, видел и у самого борта. Кит на лодку не лезет, если ему не мешать. Шабанов поднял весла.
