Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Отставной полковник с турецким осколком в тазу. Обошлось.
— Осколок достали?
— Хозяин хочет повесить его на часовую цепочку.
— И правильно. Вещественные доказательства надо держать при себе.
Он отодвинул тарелку и перестал улыбаться.
— Ваших М. и Т. я нашел, доктор. Найти оказалось нетрудно. Вопрос, что будет дальше.
Он закурил, прикрывая спичку ладонью, хотя ветра в подвале не было.
— Когда я в прошлый раз собирал для вас про барона, мне попалась одна фамилия. Штрем, Эвальд Густавович. Числится управляющим. Только дом у барона ведет дворецкий, имением под Ревелем управляет другой немец, а заводом товарищества директор. Чем управляет Штрем, толком не знает никто. Ездит туда, куда барону ездить не к лицу, и разговаривает с теми, с кем барону разговаривать не о чем. Лет пятидесяти, сухой, бритый, в золотых очках. По-русски говорит лучше нас с вами, только слишком правильно, как по грамматике. Тогда я его записал и отложил. Вчера вспомнил.
— И кто к нему ездит?
— Это мне рассказал дворник. У барона во дворе флигель, там Штрем и живет. Дворники, доктор, у нас все до одного служат в полиции, только жалованье им платят хозяева. Этот служит лучше прочих. — Татаринов стряхнул пепел в блюдце. — Ходят к Штрему двое, раз или два в месяц, по вечерам. Не с улицы, а через двор, и ни разу вместе с бароновыми гостями. Летом ходили чаще. Пускать их велено без доклада. Мансуров и Трегубов.
«Снова приходили М. и Т.». Строку из тетради я видел так ясно, будто тетрадь лежала тут же, между чашками.
— Оба из бывших военных, — продолжал Татаринов. — Это я узнал в Главном штабе. Первый, Валериан Сергеевич Мансуров. Тридцать восемь лет, из тамбовских дворян. Был поручиком в драгунском полку, в Варшавском округе. В девятьсот первом году его судил суд общества офицеров. Играл с товарищами в штосс и передергивал. Попался на крапленой колоде: один корнет, не будь дурак, поднес карту к лампе. Общество решило, что в полку ему не место, и он подал в отставку, пока не выгнали. С тех пор живет картами. Играет в клубах, куда его еще пускают, и в номерах, где спрашивать некому.
— А второй?
— Федор Анисимович Трегубов. Сорок два года, из обер-офицерских детей. Штабс-капитан пехотного полка, Киевский округ. В полку его звали дантистом. — Татаринов посмотрел на меня. — Догадываетесь почему.
— Бил по зубам.
— Кулаком, при всей роте. За нечищеную бляху, за то, что солдат сбился с ноги, а чаще просто так, для порядка. У нас это, к сожалению, водится не в одном полку, и выгоняют за это редко. Трегубова выгнали, потому что один его солдат после такого учения повесился и оставил записку. Дошло до штаба дивизии. Трегубов уволен по прошению. Прошение, разумеется, ему продиктовали.
Шулер и живодер. Да уж. Вопросы, как говорится, почти исчезли, но я все-таки спросил.
— Что они делают для барона?
— Официально ничего. Ни в товариществе, ни в доме их нет ни в одной ведомости. Неофициально то, о чем не пишут. Кого-то уговорить, кого-то напугать, кому-то напомнить о векселе. Принципов у таких людей, доктор, нет никаких, есть цена. А барон, говорят, не любит прощать убытки.
— Громов их знает?
— Думаю, что нет. Таких людей и держат для того, чтобы профессора и доктора медицины их не знали. Громов ездит к барону с парадного, а эти двое ходят к Штрему через двор.
Татаринов погасил папиросу и тут же вынул новую, но закуривать не стал, а только постучал мундштуком по ногтю.
— Теперь о том, чего у меня нет. По всей видимости, это они. Буквы сходятся, время сходится, люди как раз те, какие нужны для этой работы. Летом ходили к Штрему чаще обычного. И все. Тела нет. Свидетельница поет романсы. Пятно видно только под вашей лампой, суд его не увидит. А тетрадь… — Он покачал головой. — М. и Т., доктор, это не фамилии. Защитник скажет, что это Мюллер и Таубе из соседней пивной, и по-своему будет прав. Дворник на Можайской видел чистую публику, а в лица не смотрел. Покажи я ему сейчас Мансурова, он вспомнит то, что захочет услышать тот, кто показывает. Такое опознание защитник разберет перед присяжными за пять минут.
— Значит, ждать?
— Не совсем. С сегодняшнего утра за каждым ходят мои люди. Посмотрим несколько дней. Куда ходят, с кем видятся, не бывают ли на Можайской и на Рузовской. Ваш немец написал, что спрятал свои бумаги. Если те двое бумаг не нашли, они их ищут до сих пор. Пусть ищут при моих людях.
Он все-таки закурил и выпустил дым в сторону, под низкий сводчатый потолок.
— Только наружное наблюдение, доктор, просто так не выписывают. Нужно дело, а под делом подпись начальника. Дела о Фогеле у меня нет и пока быть не может, сами понимаете почему. Пришлось взять чужое. Мансурова я вписал туда и, между прочим, почти не соврал, там карточные шулера есть. Трегубова вписал рядом, подручным. Начальник подписал не читая. Он вообще не читает того, что я приношу, потому что мне доверяет. — Татаринов помолчал. — Это называется подлог. Небольшой, но подлог. Но куда деваться. О Фогеле знаем вы, я и двое ваших знакомых, которых я не знаю и знать пока не хочу.
— От меня что нужно?
— Ничего. Совсем ничего, доктор, и это самое трудное. На Можайскую не ходить, к Краузе не ходить. На этих двоих не смотреть. Встретите на улице, не узнавайте.
— Я их в лицо и не знаю!
— Тогда опишу, чтобы вы знали, кого не узнавать. Мансуров высокий, худой, светлый, волосы на пробор, усы маленькие. На мизинце перстень с печаткой. Одевается у хорошего портного, в долг. Трегубов вам по плечо, зато вдвое шире. Шея короткая, лицо красное, голову бреет, носит котелок. Костяшки на правой руке сбиты. Ходит с тяжелой тростью, пьет водку и не пьянеет. Вот этого, доктор, особенно не узнавайте.
Я представил себе этих двоих на лестнице у Фогеля, с телом между ними. Один держит под мышки, другой за ноги.
— А шкаф ваш на Тверской? — спросил Татаринов.
— Пока пустой.
— И мазь вы, я так понимаю, понесете химику.
— Собирался.
— Только не к Краузе, разумеется. И не в казенную лабораторию.
Об этом я думал и сам.
— У Пеля на Васильевском есть частная лаборатория, — сказал я.
— Пель? Это где спермин? — Татаринов поднял брови. — Мне его прописывали от нервов. Не помог, как вы видите, хахаха! Но химики там, говорят, хорошие. Как и всякие микстуры.
За кофе он опять не дал мне заплатить. Платит тот, кто звал, сказал он, а звал сегодня он. На улице он поднял воротник, посмотрел вдоль Пятой Рождественской в одну сторону, потом в другую, кликнул извозчика и уехал на Офицерскую.
Дома я лег и проспал до трех: вставать сегодня пришлось в половине шестого.
Записку принесли в четвертом часу. Посыльный в красной артельной шапке отдал Семёну конверт и ушел, не дожидаясь чаевых: значит, ему заплатили вперед. В конверте лежал листок, вырванный из записной книжки, и на нем одно слово карандашом:
«Приходи».
Николай.
Он служил до шести, до Суворовского ему полчаса ходу, и раньше семи идти было незачем.
Аню Семён привез в пятом часу. Она вошла, на ходу развязывая шарф, и еще из передней спросила про полковника.
— Живой. Осколок достали, и сукно при нем.
— И за двадцать восемь лет оно не сгнило? — Аня остановилась в дверях столовой.
— Почти. Осталось как раз столько, чтобы узнать. Подробно расскажу вечером или завтра.
— Завтра, — решила она. — Чтоб спокойно и по порядку.
Атлас она разложила на столе в столовой и до самого вечера учила, повторяя про себя названия мышц. Про посыльного она не спросила, хотя Семён ей наверняка рассказал. В седьмом часу я взял из кабинета пустой саквояж и стал одеваться. Аня спросила, не к Николаю ли я. Я сказал, что к нему и что вернусь к десяти. Она велела надеть шарф. Я надел.
На Суворовском Аграфена Тихоновна на этот раз мне не попалась. Лампа горела у нее за занавеской, задернутой, как всегда, не до конца. На втором этаже я постучал, и Николай открыл сразу, будто стоял за дверью.
