Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
В комнате было накурено. Керосинка на подоконнике не горела, чайник стоял холодный. Стол Николай застелил газетой, и на ней стояли мои три аптечные банки, полные до самых пробок, а рядом жестяная коробка из-под ландрина с выцветшей картинкой на крышке.
— Садись, — сказал Николай. — Чаю не будет, некогда было. Сам видишь, чем я занимался.
Я сел на табурет. Банки были чистые снаружи, без единого жирного пятна. За стеклом лежало что-то густое, желтоватое, с легким блеском, вроде хорошего топленого сала.
— Сегодня привезли. В одиннадцатом часу. Ломовой, два ящика, и при них приказчик в котелке, с накладной. Сутугин сам выскочил встречать, в пальто внакидку, и расписался прямо на крыльце. Ящики велели нести в аптеку. Понесли Прохор с Гаврилой.
— Гаврила трезвый был? — усмехнулся я.
— С утра он всегда трезвый. Только руки у него с утра чужие. У аптеки на пороге, знаешь, щербина. Он углом ящика об косяк и приложился. Внутри хрустнуло так, что Сутугин побелел.
Николай помолчал.
— Зайцев вскрыл ящики при Сутугине и банки пересчитал. Сорок восемь штук, фунтовые, белого стекла, крышки жестяные. Одна раскололась. Зайцев составил акт о бое при доставке, честь по чести, Сутугин подписал. Банку велели сжечь в печи вместе с мазью, а стекло выкинуть в помойную яму. Поручили, понятно, Гавриле.
— И он не сжег.
— Гаврила мужик хозяйственный, когда не пьет. Мазь, говорит, господская, дорогая, сапоги такой смазать, сто лет не промокнут. Завернул банку в рогожу и сунул в дровяном сарае за поленницу. — Николай усмехнулся в усы. — А я видел. Ты велел смотреть, я и смотрел. Спрашивать никого ни о чем не спрашивал.
— Дальше.
— В обед Гаврила ушел в трактир, а я пошел в сарай. Снимал шпателем, как ты учил, пальцами не трогал. Твои три банки до пробок, остальное вот сюда. — Он постучал ногтем по жестянке. — Ошпарил ее сперва кипятком, не бойся. Стекло я выбирал, но за каждую крошку не поручусь.
— А что Гаврила?
— Его после обеда Сутугин при мне спросил, сжег ли он банку. Сутугин, он такой, все проверит. Гаврила перекрестился: своими руками, говорит, в топку кинул, сам видел, как горело. — Николай развел руками. — Так что теперь у нас есть свидетель, что банка сгорела. Надежнее не найдешь.
Я взял банку и посмотрел на свет лампы. Мазь лежала плотно, без пузырей.
— Громов приходил?
— Спустился, когда банки уже стояли в шкафу. Постоял, одну взял в руки, повертел и поставил обратно. Сказал Зайцеву, чтобы до его распоряжения никому ни грамма. Зайцев запер шкаф на два оборота, а ключ на шею.
— А распоряжение когда?
— Про это Громов ни слова. Сутугин потом в коридоре кому-то сказал, что ждут какую-то бумагу. Какую, я не расслышал, а подходить ближе не стал.
Николай развязал платок. В нем лежало донышко банки с куском стенки, острым по краю, и на стенке держался намокший, потемневший ярлык.
— Ты велел переписать, что на банке написано. Я подумал, так вернее.
Ярлык был белый, с синей каймой. Крупно стояло: «Хлоросан». Ниже, мельче: «Мазь антисептическая 1 %. Наружное». Еще ниже, полукругом: «Балтийское химико-фармацевтическое товарищество. С.-Петербург». А в углу от руки, чернилами, которые расплылись от сырости: «Партия 4».
— Николай Степанович, — сказал я. — Если Сутугин когда-нибудь…
— Знаю. — Он не дал мне договорить. — Ты мне это уже говорил: человека убили, тут не шутки. Я, Вадим, не мальчик.
На это ответить было нечего.
Банки я завернул в газету, каждую отдельно, и уложил в саквояж, жестянку сверху. Николай смотрел, как я это делаю, и курил.
— Сыщик твой что? — спросил он.
— Работает. Больше пока сказать не могу.
— И не говори. Сам знаешь, сколько нужно знать о людях, чтобы спать спокойно.
На прощание я сказал, что на днях зайду послушать его легкие. Николай ответил, что легкие ему слушали еще на Кавказе и ничего хорошего там не услышали.
Домой я шел Суворовским, где и в девятом часу хватало народу, и саквояж всю дорогу нес в левой руке, а правую держал свободной. Так спокойнее. В кармане лежал браунинг.
Дома не спал один Семён. Он сидел на кухне над арифметикой Киселева и, увидев саквояж, заложил страницу пальцем.
В кабинете я выставил банки на стол. Семён посмотрел на них, потом на донышко с ярлыком, которое я положил рядом.
— Партия четыре, — прочел он медленно. — Выходит, три уже где-то были.
Об этом я не подумал. Двадцати больных у Волкова хватило бы на одну партию, самое большее на две. Куда делась третья и кому ею мазали раны, в журналах не писали.
Банки мы поставили между рамами, в ящик из-под гвоздей, который Семён выложил ватой. Сверху он положил лист бумаги и вывел на нем печатными буквами, с нажимом: «Не трогать». Жестянку я оставил на столе: завтра ее надо было отвезти на Васильевский. Донышко с ярлыком легло на верхнюю полку, за книги, к тетради Фогеля.
Аня спала, отвернувшись к стене. Атлас лежал раскрытый на стуле у кровати, на голени. Я закрыл его и переложил на стол.
Утром Аня ела стоя, одновременно искала в портфеле перчатку и спрашивала, где проходит малоберцовый нерв. Я показал на собственной ноге. Перчатка нашлась в кармане пальто. Семёну я сказал, что сегодня за Анной Николаевной заеду сам.
Полковник встретил меня у Зорина ворчанием. Ночь он проспал, пульс был девяносто шесть, температура тридцать семь и девять. Повязка промокла гноем, но крови в ней не было, и по трубке в подставленную склянку шло мутное отделяемое. Осколок лежал на тумбочке, на вате, в коробке из-под пилюль.
— Сестры сверлить не дают, — пожаловался Белозерцев. — Говорят, в палате нельзя. А мне до часовщика пока не дойти.
— Через месяц дойдете.
— К тому времени внуки уже приедут. — Он подумал. — Ладно. Покажу и так.
От Зорина я взял извозчика на Васильевский, через Николаевский мост.
Аптека доктора Пеля помещалась в нижнем этаже большого дома на Седьмой линии. В ее витрине пирамидой стояли коробки спермина, того самого, от нервов, который не помог Татаринову. Лаборатория была во дворе, в отдельном корпусе красного кирпича, над которым поднималась высокая труба. Вывеска над дверью тянулась почти от косяка до косяка: «Химическая лаборатория сложных фармацевтических препаратов Товарищества „Профессор, доктор Пель и сыновья“». Длиннее иного рецепта.
За конторкой у двери сидел конторщик в нарукавниках и писал в толстую книгу. За его спиной на полках ждали очереди склянки, каждая с номером на ярлыке. Из коридора тянуло эфиром и еще чем-то тяжелым, мясным, как с бойни: где-то здесь вываривали железы на органические препараты.
Я сказал, что мне нужен химический анализ мази. Конторщик оценил мое пальто и саквояж, сказал, что сейчас позовет, и ушел по коридору.
Химик вышел минут через пять. Лет сорока, высокий, сутулый, в длинном сером полотняном халате, прожженном в двух местах. Ногти у него были желтые. Он представился: Чистяков, заведующий аналитическим отделением.
— Что у вас?
Я поставил жестянку на конторку и снял крышку. Чистяков наклонился, понюхал, не касаясь, потом достал из кармана халата стеклянную палочку и снял немного мази на кончик.
— Основа вазелин с ланолином, это видно и так. Запах слабый, аптечный, фенолом пахнет, но едва. Что ищем?
— Все. Что за действующее вещество, сколько его в мази, есть ли в нем хлор. И нет ли металлов: ртути, свинца, мышьяка.
Чистяков выпрямился и вытер палочку о полотенце.
— Металлы по золе, мышьяк по Маршу. Это два дня. С органической частью дольше. Основу снимем петролейным эфиром, фенолы вытянем щелочью, потом осадим кислотой и перекристаллизуем. Хлор проверим по Бейльштейну, на медной проволоке, это пять минут, если будет что жечь. Выйдут кристаллы, определим температуру плавления и посмотрим, с чем она сходится. Не выйдут, напишу, что смогли, и честно напишу, чего не смогли.
— Сколько это займет?
— Дня четыре. Может, пять.
