Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Глава 24
Ковригин ждал меня внизу и подал температурный лист раньше, чем швейцар успел принять у меня пальто. Спать он, похоже, так и не ложился.
Лист сестра вела по часам, мелким почерком, с нажимом на цифрах. В одиннадцать вечера тридцать девять и семь, пульс сто двенадцать. В два часа ночи озноб на двадцать минут, и сбоку приписка: «трясло так, что дрожала кровать». Тридцать девять и девять, пульс сто шестнадцать. Морфий взял полковника только к трем, зато потом он проспал до шести. Утром тридцать восемь и три.
До ста двадцати пульс не дошел ни разу. Живот, судя по записям, оставался мягким, заговариваться больной не начинал, и за мной ночью не послали.
— Жена приехала? — спросил я, пока мы поднимались по лестнице.
— В одиннадцатом часу, прямо с московского поезда. До часу сидела при нем, потом Степан Петрович увел ее ночевать к себе наверх. С семи она опять здесь.
Она сидела в коридоре у двери палаты, на венском стуле, придвинутом к самой стене, чтобы никому не мешать. Маленькая, полная, лет под пятьдесят, в черном шерстяном платье и в шляпе, которую так и не сняла. На коленях у нее стояла корзина, накрытая салфеткой. Что в корзине, я спрашивать не стал.
Увидев нас, она поднялась и переставила корзину на стул.
— Софья Ивановна Белозерцева, — сказал Ковригин. — Доктор Дмитриев.
— Михаил Андреевич про вас говорил. — Голос у нее был тихий и твердый, совсем не по росту. — Задерживать я вас не стану, доктор. Скажите только, будет он жить?
— Я на это рассчитываю. Часа через полтора скажу точнее.
Она кивнула, будто другого ответа и не ждала, и села обратно. Корзину она задвинула под стул, поглубже.
Белозерцев лежал, как вчера, высоко на подушках, с согнутой правой ногой на свернутом одеяле. За ночь лицо у него посерело и щеки запали глубже. Очки он положил на газету и посмотрел на меня поверх одеяла.
— Утро, доктор. Как договаривались.
Пульс сто четыре, полный. Язык сухой, в белом налете. Живот мягкий и дышал весь. Я повел пальцы в правую подвздошную ямку. Плотное у кости никуда не делось и, по-моему, подросло: к пупартовой связке оно подходило теперь почти вплотную. А под связкой, кнаружи от бедренной артерии, где вчера было только больно, появилась мягкая тестоватая припухлость в половину ладони. Белозерцев зашипел сквозь зубы, когда я ее тронул.
Гной пошел вниз, вдоль мышцы, к бедру. Еще сутки, и вскрывать пришлось бы уже два гнойника.
Я взял Зорина за руку и положил его пальцы туда, где только что были мои. Он подержал их, надавил и кивнул.
— Вчера этого не было.
— К вечеру было бы с кулак.
Белозерцев переводил глаза с него на меня.
— Хуже, выходит?
— Не настолько, чтобы бояться, — сказал я. — Но больше ждать незачем. Через полчаса за вами придут.
— Соню ко мне пустите. На минуту.
Софья Ивановна вошла в палату и закрыла за собой дверь. Корзина осталась в коридоре, под стулом.
Операционную топили с шести, и в ней стояла банная жара. За северным окном еще не рассвело, и лампа под колпаком горела вовсю. На маленьком столике у изголовья, отдельно от прочего инструмента, лежало то, что я отобрал вчера. Двенадцать длинных зажимов, из них четыре с чужим клеймом, денисовские. Иглы Дешана с заранее заправленным шелком. Рядом стопкой лежали марлевые полосы из моего барабана, сложенные гармошкой.
Зорин мыл руки у соседней раковины. После щетки он опустил их в таз с сулемой и держал, шевеля губами: считал. Старшая сестра поставила такой же таз передо мной.
— Спирт у вас есть?
Зорин вынул руки из таза и посмотрел на них. Красные, в белых шелушащихся пятнах, с трещинами на костяшках.
— Дайте спирт, Агния Петровна. — Он стряхнул капли в раковину. — Двадцать лет держу их в этой дряни. Может, на старости лет и сам перейду, если руки доживут.
Спирт нашелся в бутыли с притертой пробкой. Пять минут я тер руки щеткой с мылом под горячей водой, поглядывая на часы над дверью, потом держал их в спирту, пока не зажгло каждую заусеницу.
Белозерцева внесли на носилках фельдшер Губарев, плотный рябой мужчина лет сорока, и служитель. Халат на служителя нашелся, только рукава кончались на ладонь выше запястий, а запястья были толщиной с мою лодыжку. Звали его Архип. Полковника переложили на стол, подсунули ему под правый бок валик и обложили простынями. Осталось окно от пупка до середины бедра.
Ковригин встал у изголовья с маской Жюльяра и склянкой эфира. Архип поместился за ним, как я велел вчера, с пустыми руками.
— Считать, что ли? — спросил Белозерцев из-под маски.
— До ста, Михаил Андреевич, — сказал Ковригин. — Дальше вы все равно не досчитаете.
Он считал громко и отчетливо, как на плацу. На двадцати голос поплыл, на двадцати семи пропал. Ковригин капал не торопясь. Полковник замычал, потом выругался вполне членораздельно и рванулся сесть, упираясь локтями в стол. Под эфиром так бывает: прежде чем уснуть, человек иногда пытается встать и уйти.
Архип положил ему ладони на плечи и прижал к столу. Губарев навалился на ноги. Через минуту полковник обмяк и захрапел.
— Спит, — сказал Ковригин. — Зрачки узкие, роговичного рефлекса нет. Пульс сто.
Разрез я повел на два пальца выше связки и вдоль нее, от передней ости подвздошной кости к середине, вершка на три. Кожа, жир в палец толщиной, хотя за три недели полковник сильно похудел. Под жиром блеснул апоневроз наружной косой мышцы, и я рассек его по ходу волокон. Внутреннюю косую и поперечную мышцы пересекал понемногу, перехватывая зажимом каждый сосуд, который начинал кровить. Губарев разводил края тупыми крючками, Зорин промокал. Поперечную фасцию я надсек кончиком скальпеля, приподнял пинцетом, а дальше работал пальцем.
За фасцией лежала рыхлая желтоватая клетчатка, и палец двигался в ней легко, почти без усилия. Брюшины я не видел, только чувствовал: гладкий тугой мешок уходил от пальца в сторону пупка. Обернув пальцы марлей, я стал отодвигать его вместе со всем, что в нем лежало. Под марлей перекатывалась и проскальзывала кишка. Мочеточник уходил вместе с брюшиной, он к ней всегда прилипает. Губарев взял широкое зеркало и придержал брюшину у срединного края раны.
На дне раны пальцы нащупали подвздошную ямку, и здесь все было не так. Мышца, которая у здорового человека лежит в ямке мягкой подушкой, разбухла, затвердела и на ощупь стала горячей. Ткань вокруг пропиталась отеком.
Сначала я повел палец кнутри, вдоль края мышцы, и нашел то, что искал прежде всего. Под пальцем толкнулась наружная подвздошная артерия, толщиной в карандаш, толкнулась сильно и без перебоев. Кнутри от нее лежала вена, мягкая, спадавшаяся под нажимом. Обе были на своих местах, и обе пока целы.
— Артерия, — сказал я Зорину, не убирая пальца. — Дальше к середине не идем. Все, что делаем, делаем снаружи от нее.
Зорин положил рядом свой палец, подержал и убрал.
Сестра подала шприц с толстой иглой. Иглу я ввел в самое плотное место, на два пальца кнаружи от артерии, косо, вглубь и в сторону от сосудов. На глубине в палец с небольшим игла провалилась, будто прошла сквозь картон. Я потянул поршень.
В шприц пошел гной, густой и желтый.
Иглу я оставил на месте. Резать мышцу ножом в двух пальцах от подвздошной артерии я не собирался. Вдоль иглы я ввел сомкнутый корнцанг и повел его вглубь тупо, раздвигая волокна. Когда бранши провалились в пустоту, я развел их и вытянул корнцанг раскрытым.
Гной хлынул в рану и через край на простыни. Губарев подставил таз, а Зорин выбирал гной марлей, комок за комком. Набралось стакана два с лишним. Гнилью от него не пахло, значит, с кишкой гнойник не сообщался.
Я ввел в полость палец, потом второй. Гнойник был величиной с кулак, мягкий и бархатистый изнутри. Он уходил вверх, под гребень подвздошной кости, и назад, к пояснице, куда палец до конца уже не доставал. А на дне, у самой кости, пальцы наткнулись на твердое, с острым краем.
