Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава (книги без сокращений .TXT, .FB2) 📗
Первого мая построили полк, и Гуреев прочитал приказ.
Стояли в гимнастёрках – стало уже по‑настоящему тепло, за двадцать. Спиридоныч к обеду выдал по второму куску сала и по кружке компота, а после обеда мы ушли на плацдарм, вернулись, и весь праздник на этом кончился.
Второго и третьего работали по два раза в день. Небо над Крымской было устроено так же, как над Мысхако, только теснее: между нами и землёй помещалось три этажа, и сражались на каждом.
Четвёртого в сводке сказали, что Крымская взята.
Я услышал это у машины от Кондрата и первым делом почувствовал облегчение, к которому давно готовился. С этим ощущением я прожил полдня.
Немцы отошли километров на десять и сели на подготовленный рубеж с лиманами по правому флангу, с минными полями и с таким количеством зениток, что о них потом говорили больше, чем об истребителях. Пятого мы поднялись четыре раза, и в первом же вылете нас встретили плотнее, чем за весь апрель. У нас в эскадрилье потеряли машину, в третьей – сразу две, и одну с лётчиком. Я вернулся с восьмью пробоинами, из которых одна прошла в полуметре за бронеспинкой.
Сколько это будет продолжаться, я не помнил. Чем кончится к лету – тоже.
Вечером я сидел на ящике возле капонира и разминал правую ногу: за четыре вылета бедро здорово немеет.
Кондрат возился под плоскостью с заплаткой, потом вылез. Банка и кисточка стояли у него на ящике с обеда – значит, он всё решил заранее и ждал только меня.
– Тринадцатая выходит, командир.
– Так и есть.
– Я вот думаю, – он потёр ладонью о штаны, – может, я её пока не буду. А как четырнадцатая будет, я их сразу две и нарисую.
Я посмотрел на него. Кондрат смотрел на плоскость и был совершенно серьёзен.
– Рисуй тринадцатую.
– Ну гляди, командир, – сказал он, покачав головой.
Рисовал он долго, слегка высунув язык, а вышла звезда чуть крупнее остальных.
Артём подошёл, поглядел на звёздочки и ничего не сказал. Сел на второй ящик и стал прикидывать вслух, куда пойдёт после войны. Он хотел в гражданскую авиацию возить почту, например. Но для этого надо будет доучиваться, а где, он пока не знал, но был уверен, что скажут.
Патрон лежал у соседнего ящика и грыз чью‑то стёртую подмётку.
Подъём назавтра был в четыре.
Глава 6
Шестого нас продержали в готовности до полудня, а подняли, когда над лиманами уже дрожало марево.
Немцы в тот день были южнее, на нас не выходили, и оба вылета кончились ничем. Во втором я несколько минут тянулся за парой «худых», уходивших со снижением на юго‑запад, и не достал. Они шли на полном газу и знали места, а для меня это была чужая территория. В какой‑то момент понял, что считаю не расстояние до них, а остаток горючего. Артём сзади молчал. Когда я отвернул, он доложил, что справа внизу горит скирда. Она продолжала гореть и на обратном пути. Больше в тот день ничего примечательного не было.
Седьмого не вернулся Ткачук из третьей эскадрильи. Его никто не видел падающим, и в эфире он ничего не сообщил. Я и не знал его особо. Но вспомнилось, как мы играли вместе в домино. Он был левшой и ставил плашки медленно и осторожно, будто это петарды. Мы еще посмеивались над ним, а теперь вот так.
В ночь на восьмое ветер подул с моря, и к утру небо сплошь затянуло тучами. Пошёл мелкий дождь, который, казалось, готов идти дни напролет. Взлетная полоса за полдня стала почти непригодной. Взлететь мы, наверное, ещё смогли бы, а вот сесть – вряд ли. Батя сначала перевёл полк в готовность номер два, а потом отпустил всех, кроме дежурного звена.
Механики обрадовались больше нашего. Кондрат с утра разложил на брезенте под плоскостью инструмент и полез в мотто, чтоб перебрать как следует. Обстучал патрубки, перебрал одну за другой все двадцать восемь свечей, разглядывая каждую на просвет. Я был при нем и подавал ключи, вспоминая, как меня впервые назначили его «помощничком». Он прервал мои размышления.
– Шестнадцатый цилиндр коптит, – объявил он куда‑то в мотор. – Свечу‑то я поменяю. Но виновата явно не она.
– А что тогда?
– Завод. – Буркнул он.
И я не решился расспрашивать дальше.
К обеду он вытащил ещё и фильтр, показал мне на ладони бурую кашу, которую из него выгреб, и сообщил, что если так пойдёт, к июлю будем масло цедить через портянку.
Спали в тот день много. Я лёг после обеда, думая отдохнуть полчаса, но открыл глаза только в шестом часу от того, что снаружи что‑то дзынькнуло.
Девятое мая сорок третьего года было воскресеньем и ничем от субботы не отличалось. Я увидел, как Гуреев сменил листок на своём фанерном календаре, и замер с кружкой в руке, глядя в стену. Ровно два года ещё. Сколько еще всего должно случиться? Кто из наших встретит тот день? Я мотнул головой, резко выдохнул, допил и пошёл к машине.
Пополнение привезли в тот же день.
Сначала пришли машины – четыре Ла‑5Ф, перегнанные с востока. Первая из них села так аккуратно, что залюбуешься. Перегонщики были усталые и угрюмые. Они отказались от всего, кроме чая и пары сухарей. Дождались попутку и уехали. Следом полуторка привезла пятерых лётчиков и мешок с почтой, до которой в этот день у Гуреева руки не дошли.
Новеньких выстроили у штабной землянки, и Батя обошёл их не спеша, вглядываясь в лица. У каждого он спрашивал одно и то же и ответы выслушивал, не меняясь в лице.
– Ну, сколько налетали?
– Сто восемнадцать часов, товарищ капитан.
– А на Ла‑5?
– Двадцать два.
Четвёртым слева стоял сержант Зимин. Его округлые уши торчали из‑под пилотки, шея была непропорционально длинная, а глаза все время бегали, не останавливаясь ни на чем дольше полсекунды. Пока Батя разговаривал с крайним, Зимин успел рассмотреть капониры, дежурное звено, Патрона, пришедшего поглядеть на новеньких, и меня. Вот тут он застрял. Смотрел без тени смущения, приоткрыв рот. Артём подошёл к нему тихонько сзади и коротко шепнул что‑то. Парнишка моргнул и уставился в землю.
Вечером я нашёл их обоих у входа в землянку. Артём объяснял, где брать воду, и как тут все устроено.
– А ты сам‑то откуда, Зимин?
– Из Горького, товарищ лейтенант. Сормово. У нас там завод, отец на нём с двадцать шестого, и я после семилетки тоже пошел в инструментальный цех.
Из вещмешка у него торчал уголок чего‑то плоского, завернутого в тряпицу. Он поймал мой взгляд и вытащил.
Губная гармошка была немецкая, довоенная, с потёртой пластинкой на боку. Досталась она ему от дядьки, который в тридцать восьмом ездил с заводскими в Москву на выставку и там её выменял.
– Играть‑то умеешь?
Он вместо ответа дунул, и над стоянкой разнеслась бодрая звонкая мелодия. Из‑за капонира высунулся Лукин. За всю зиму он брался за свою гармонь, кажется, всего раз. А тут подошёл, послушал, наклонив голову, и ушёл, ничего не сказав. Вернулся через пять минут с гармонью в руках. Они вели какой‑то молчаливый диалог, поглядывая друг на друга, время от времени кивая и поднимая брови. Зимин начинал, Лукин подхватывал.
К темноте у землянки сидело человек двадцать. Играли сперва задорно, ритмично. И Гаврилов не выдержал и попробовал отбить чечётку в сапогах по глине, вышло так себе, но хлопали ему от души.
Потом Лукин без всякого перехода взял «Вечер на рейде». Её к тому времени знали все, а на Кубани особенно, потому что море тут было под боком. Пели негромко. Зимин вёл тонко и чисто, и на второй строфе всем стало ясно, что у парня настоящий талант.
Когда допели, посидели молча, и Лукин стал перебирать что‑то своё, вполголоса. Артём подсел ближе.
– Товарищ лейтенант. А вам ведь в госпитале орден вручали?
– Так точно.
– А как это было? Строй хоть был?
– Ага, скажешь тоже. – Мне отчаянно захотелось чем‑то занять руки. – Палата на двенадцать коек, вот что было. Между обходом и обедом пришёл дядька из райвоенкомата.
