Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава (книги без сокращений .TXT, .FB2) 📗
Зимин придвинулся с другой стороны и забыл про гармошку.
– Достал ведомость на трёх листах, книжку с пустыми графами и коробочку. У него по госпиталю семь человек было, я четвёртый. Он прочел с листа и дал расписаться.
– А дальше?
– Ну что еще? Книжку заполнил. Написал в графе «мл. лейтенант», я говорю, что уже не младший. Он глянул на выписку и ответил, что в части поправят.
Артём ждал продолжения.
– На этом все.
– А ребята в палате что? – он стал вдруг очень серьезным, будто вел допрос.
– Коробочка по рукам пошла. Сосед напомнил, что носится справа. Да и все.
Сам я вспомнил про Ерёму, как его матери в Сызрань уже пришла бумага как его не стало тогда на полуслове.
– Товарищ лейтенант, а вы почему не носите? – Зимин казалось был искренне удивлен.
– Так надеваю на построения.
А он посмотрел на меня так, будто я сморозил глупость.
– Ты пойми, Аркадий, – сказал я со вздохом. – Награда – вещь хорошая, не спорю. Только не так уж это и важно.
– Почему это?
– Потому что кончится всё это – и таких железок будет, знаешь, сколько⁉ – я в раздращении шоркнул ногой по земле. – И никто не будет меряться, у кого больше. Важно будет одно: что дошли и что все вместе победили. А это будет, Аркадий, тут даже гадать нечего.
Он подумал и кивнул. Лукин растянул мех, и разговор на этом кончился.
Десятого нам выверяли оружие.
Пушки у «Ласточки» за апрель растряслись будь здоров. Машину загнали хвостом на козлы, вывели в линию полёта и подняли щит в отдалении – фанерный лист, разграфлённый углём в клетку, с точкой прицела посередине и двумя крестами по бокам – под правую и под левую. Клава командовала этим делом сама.
– Хвост выше. Ещё. Стой.
Затворы сняли, и в стволы вставили трубки. Я по очереди приникал к окуляру, ловил на щите крест и говорил, куда ушло от точки попадания, а Клава подкручивала внизу.
– Правая вниз‑влево.
– Насколько?
– Да я почём знаю! Клетки на полторы.
– «На полторы». Тоже мне летчик. Считай точно, я тебе не гадалка.
Возились до обеда. Зимин крутился рядом, лез подавать ключи, был два раза послан подальше, а на третий пригодился. Колья в раскисшей после дождя глине держали плохо, щит повело, и его гоняли то подбить, то подложить камень под подпорку. За полдня он сбегал туда раз восемь и возвращался жутко довольный собой. К вечеру Клава дала по три патрона из каждой в отвал за капониром.
– А по щиту чего не бьёшь?
– Ага, чтоб от него труха одна осталась. Мне теперь подачу ленты надо проверить, а не дырок наделать.
В итоге она объявила, что теперь всё сойдётся, а если нет, то виноват будет не ствол.
– А кто?
– Меченый, вот ты сейчас договоришься.
Утром одиннадцатого нас собрали в третьей эскадрилье. На нарах лежала карта, а поверх неё две фотографии, ещё влажные, снятые накануне с большой высоты. Разведчик прошёл над плавнями западнее Варениковской и привёз снимок площадки, о которой до этого мы не знали.
– Двадцать одна машина, исправных семнадцать, – Батя постучал ногтем по фанерке с очерёдностью. – Работаем по площадке. Восьмёркой.
Заболотный склонился над снимками, поводил над ними пальцем, не касаясь, и стал считать вслух. Несколько раз сам себя поправил и решил, что четыре штуки в северном углу – макеты, потому что стоят слишком ровно и без следов от колёс.
– Сколько остаётся? Тринадцать остаётся.
Задачу расписали коротко. Мы четвёркой идём низом: Голубь с Плужниковым, я с Артёмом. Кузьмин с тремя – выше на две тысячи и вниз не лезет, пока не позовут. Третья эскадрилья одновременно работает по зенитным точкам, её шестёрка идёт с востока, наша четвёрка – с севера, через плавни. Заход делаем один. Второй только по команде Голубя. Батя повторил это дважды, пристально глядя на меня.
Я был уверен, что площадка окажется полупустой. Думал, что к маю немцы с Кубани почти всё стянули в Крым, и что мы придём и сожжём десяток развалин.
Раз предстояло идти низом, ясно, что карту по пути не посмотришь – на пятидесяти метрах глаза от земли не отведёшь. Плавни на снимке выглядели так, что запоминать там было нечего: камыш, вода, опять камыш. Значит, весь маршрут надо было держать в голове, и не мне одному. Если Артёма оттеснят или мне придётся отвернуть, домой он пойдет сам.
Вечером я загнал его за капонир и заставил закрыть глаза.
– Идём от поворота реки. Дальше что будет?
– Дальше… лиман. Длинный такой.
– Таких там три. Запомни, идём вдоль второго, потом вправо на дорогу и дальше по ней.
Он прогнал маршрут четыре раза, злился, на третьем сбился, на четвёртом прошёл чисто. Когда мы выходили, у капонира оказался Пахомыч с ведром и смотрел на нас с интересом.
– Неужто молитесь там напару?
– Заучиваем вообще‑то.
– Дело хорошее, – согласился он, кивая с важным видом и поджав губы. – У нас на автобазе так шофёров гоняли.
Двенадцатого подняли в четыре.
Над плавнями стоял туман, и мы шли под ним на пятидесяти метрах, а местами и ниже. Внизу тянулся серо‑жёлтый камыш без единого просвета, и от скорости он превращался в мутную полосу, по которой невозможно ничего засечь. Я держался за поворотом реки, считал ориентиры и второй раз за утро помянул добрым словом того, кто придумал компас.
Второй лиман. Дорога. Там минуту с небольшим. Площадка выскочила справа, как и должна была. Она была не полупустой. Два ряда «худых» вдоль южной кромки, под сетями что‑то большое, бензозаправщик посреди поля, и в дальнем конце уже разбегался один, задрав хвост.
– Работаем, – Голубь даже не повысил голоса.
Разошлись веером на подходе. Я взял правый ряд. С пятидесяти метров по стоянке промахнуться нельзя, но и выбирать цель некогда, просто ведёшь трассу вдоль ряда, и она сама находит мишень. Обе пушки колотили так, что машину трясло. Немецкие плоскости рвались в клочья, брызгало в стороны стекло, потом слева от меня поднялось пламя. Это Артём достал заправщик.
По курсу пошли обваловки, я прошел над ними и полез вверх с разворотом. Зенитки проснулись уже на третьей секунде, и воздух над площадкой превратился в убийственную сеть. Мелкокалиберная бьёт короткими, и на бреющем ты её не слышишь. Просто видишь, как перед тобой возникает и уходит назад цепочка вспышек, и всё, что можно сделать, это идти прямо.
– Артем, ты где?
– Справа сзади. Целый.
Голубь все‑таки развернул нас на второй заход. По уму не надо было этого делать: зенитчики работали во всю, а мы уже потеряли скорость и эффект внезапности. Но на поле разбегались ещё двое, и Голубь решил.
В этот раз меня достали. Хлопнуло где‑то за спиной, машину повело влево, и запахло не ожидаемой гарью, а нагретым маслом. Я ногой выровнял и прошёл над стоянкой, полосуя всё подряд. Внизу горели уже четыре или пять костров, из них два с чёрным дымом. В этом дыму на середине поля стоял на брюхе тот, что разбегался первым. Вот так‑то, гад.
Второй всё‑таки взлетел. Я увидел его, когда уходил на север. Он оторвался, шёл над самым камышом, убирая ноги, и заваливался в разворот, чтобы не подставить брюхо. Скорости у него не было никакой. А у меня – двести восемьдесят и превышение метров восемьдесят.
Я довернул и всадил ему в мотор с сорока метров. Он даже не загорелся. Просто перестал лететь, клюнул, задел плоскостью камыш, и топливные баки наконец взорвались.
– Соколов, домой, – сказал Голубь в эфир, и голос его казался не таким сухим как обычно.
Домой шли на бреющем, врассыпную, собираясь уже над своей территорией. Кузьмин сверху доложил, что за нами никто не идёт. Давление масла поползло вниз ещё над плавнями. Я убрал наддув до самого малого, на каком она тянула, и последние километры слушал мотор, как не слушал никогда. Пока он шёл ровно, только грелся. Куда садиться, если застучит, я присматривал заранее – внизу шли поля, и одно из них было приличное.
Дотянул таки. Руки затряслись уже на земле, когда я отстегнул ремни и вылез из кабины. Такое бывает, и всегда когда дело уже сделано. Когда‑то тряска выбивала из колеи, но сейчас я знал, что это нормально. Надо лишь посидеть на плоскости, подождать, пока пройдёт и подумать о чем‑нибудь постороннем. Первая мысль была, что с утра ничего не ел.
