Бык - Кашин Олег Владимирович (мир бесплатных книг txt, fb2) 📗
Что касается формы — я понял, что увереннее всего чувствую себя в филологическом романе, который как раз и уместен в сочетании с низким жанром, чтобы сказать читателю — ты не думай, что это что-то низкопробное, я-то сам очень начитанный. Начав с абстрактной охоты за неким артефактом, я практически сразу в качестве его выбрал картину — очевидно, меня вдохновил «Щегол» Донны Тарт. Протез у главного героя — видимо, от Корморана Страйка. На своем канале в YouTube я уже второй год читаю вслух неочевидные книги других авторов, и постоянные зрители моего канала (и просто те, кто сам читал те же книги) легко узнают в тексте «Быка» оммажи «Доске Дионисия» Алексея Смирнова фон Рауха, «Международному человеку» Михкеля Муття, «Чего же ты хочешь» Всеволода Кочетова — от последнего, не меняя своих вычурных псевдонимов, ко мне перешли двое известных героев, со взглядами, голосами и манерами которых я знаком и по «Последней ступени» Владимира Солоухина, также запланированной мною к прочтению вслух. Каждый, я думаю, узнает топонимику из «Матренина двора» и удар молотком об рельс из «Ивана Денисовича», а из более хитрого — как Клим Самгин ходил в театр на «На дне», так и мои герои по вечерам смотрят мои стримы, такая шутка для своих. Есть и сцена из «Калины красной», и хотя у Шукшина была и повесть о Егоре Прокудине, не буду делать вид, что я вспоминал о ней, нет, «Калина красная» — это прежде всего фильм, и наряду с литературными источниками вдохновения в «Быке» довольно много кино. Поместив героя в контекст советского Туркестана начала 1920-х, я не мог не встретить там товарища Сухова из «Белого солнца пустыни», сделавшего, очевидно, карьеру партийного работника в молодой республике, а писать о женском возмездии, я думаю, невозможно, не имея в виду два главных фильма на эту тему — мировой шедевр Тарантино и наш Балабанова. О Балабанове я также вспоминал, когда писал о подозрительном узбеке, оказавшемся в итоге хорошим — помню свои эмоции от похожей сюжетной линии в «Мне не больно», в котором реальный трюк заключался в том, что знакомый с прежним творчеством режиссера зритель ждет какого-нибудь ксенофобского катарсиса, а вместо него неожиданная толерантность — ну и мне, я надеюсь, удалось обмануть ожидания тех, кто думал, что знает, чего ждать от «нациста Кашина». И еще тарантиновской мне захотелось сделать главу 77 — дополнительный финал как будто уже закончившегося диалога главных героев. Звучащие в жизни моих героев песни, кажется, их четыре, две из тех фильмов, две — просто мне нравятся, так что за «Плот» и «Одинокого пастуха» спасибо режиссерам, а за «Ту, которую я люблю» и «Аутсайдеров» — Борису Гребенщикову и Славе КПСС. Пока благодарил, вспомнил пятую песню — «Синий трактор», и в таких случаях говорят (Артуру Днепровскому и Артему Колпакову) «спасибо за детство», только уже не за мое, а моего сына, которому я посвятил этот роман. И полторы загадки для самых внимательных читателей: одна глава полностью выросла из единственной строчки того же Гребенщикова, и еще кое-что (что?) я взял у Хичкока.
Когда я начинал писать, моих героев звали иначе. Только к концу книги я вспомнил «Слово о полку Игореве» и поменял имена, постаравшись, впрочем, чтобы они не стали спойлером (вы же помните, кто мстил и кто плакал, и что мужья-князья там тоже разные?). Еще одна неожиданная для меня самого литературная аллюзия пришла в самом конце книги. Оказалось, что когда пишешь о переживающей сильные эмоции женщине, находящейся в темном помещении, сама собой приходит строчка из «Анны Карениной».
Такой же незапланированной оказалась историческая сюжетная линия («исторический роман сочинял я понемногу»), составляющая, наверное, половину моего текста — она, я думаю, родом из скучного телевизионного кино восьмидесятых, когда современные сыщики ищут скрипку Страдивари или картину Рембрандта, а параллельно нам показывают, как в далеком прошлом мастер создавал свой шедевр. И здесь уже наша оригинальная ирония судьбы — о европейских старых мастерах мы, как правило, знаем гораздо больше, чем о многих из тех, кто жил и творил в СССР в ХХ веке. Я написал в начале книги, что все герои выдуманы и совпадения случайны — да, это так, но странно было бы отрицать, что фамилия (и оба имени — это тоже важно, он умер всего пятьдесят лет назад, а по поводу того, как его звали на самом деле, до сих пор нет ясности) моего художника и его биография совпадают с фамилией и судьбой реального Лысенко, который, как и у меня в книге, лишившись права на живопись во время борьбы с формалистами, отсидел в лагерях, а потом до самой смерти работал маляром в совхозе. О том, как он жил, не известно почти ничего. Тридцатые, сороковые годы двадцатого века, да чуть не весь двадцатый век — наше Средневековье, и у меня, я надеюсь, получился его портрет. Вечная мерзлота, которую нужно долбить, извлекая из нее мамонтов, вымерших какие-то десятки лет назад.
Русский роман, наверное, может и не быть идеологическим, но это не мой случай — то, о чем я хотел писать «роман-эссе», превратилось в диалоги героев детектива о добре и зле, о власти и человеке. Разумеется, я разделяю этические воззрения своей главной героини, но понимаю и ее оппонентов со стороны зла — не сомневаясь в том, что перед нами зло, я, однако, отдаю себе отчет в том, что его взгляды можно охарактеризовать как трезвый реализм, то есть в самой реальности восторжествовало зло, а добро побеждает, видимо, только в сказках, и я написал, конечно, сказку.
Сказку в том числе и о распаде России — тема, к которой я обращаюсь в своих статьях уже много лет. Я думаю, читатель заметит, что если бы в моей книге действие происходило в нынешней Российской Федерации, и вместо президента был бы губернатор, и между областями бы не было границ, сюжет остался бы точно таким же, даже не просел бы — но мне было важно поместить героев в ту завтрашнюю реальность, которая кажется мне вполне возможной (и не заведомо страшной!), а даже если нет, думать о таком варианте нашей будущей истории нужно — хотя бы на всякий случай. Я, может быть, наивно надеюсь, что развлекательный детективный жанр сработает эффективно именно с точки зрения нормализации разговора на такую тяжелую и опасную тему, обсуждение которой в современной России, я напомню, запрещено законом — впрочем, мне, иностранному агенту с персональным уголовным делом, наверное, странно бояться этих законов, и только читателей, живущих в России, я прошу быть осторожными. Небольшую сюжетную гей-линию я, наоборот, нарочно писал так, чтобы она не нарушала (бесчеловечных и антиправовых) российских законов — мне было интересно, возможно ли это, ну и, не скрою, меня в свое время очень впечатлила биография Пазолини с замазанными черным строчками, сейчас таких книг уже много, но та была первая. Ну и война, война — ее в моей книге совсем мало, но она есть, и я согласен со своим героем, который говорит, что всем после нее будет стыдно, а разговор об ответственности солдата и сама идея, что не все они по умолчанию преступники (мой «ветеран СВО», как вы видите, положительный, и это не случайно) продолжает или повторяет то, о чем я пишу и в своей публицистике.
Еще — я надеюсь, что мне удалось убедительно воспеть в этой книге картину «Бык», также существующую на самом деле. И несмотря на то, что одержимость моих героев ею, скорее всего, покажется вам гротескной, надеюсь, что и этот гротеск придаст любимому мной шедевру авангарда новую дополнительную популярность. Один из моих героев повторяет идею из моей же старинной статьи, написанной вскоре после аннексии Крыма и, как я слышал, вызвавшей скандал в Узбекистане — я и в самом деле предлагал российским властям выкупить или выменять у этой страны знаменитую коллекцию музея Игоря Витальевича Савицкого; имперство может проявляться и в разговорах об искусстве, да — о чем у меня с директором музея спорит человек, похожий на автора романа «Хранитель древностей».
Вообще при всей вымышленности моих героев, я понимаю, конечно, кто на кого похож, и, по крайней мере, две свои выдумки готов считать литературным хулиганством. В реальной жизни детдомовским сиротой был не узбекский, а туркменский (будущий Туркменбаши) первый секретарь, и его сиротство как знак непринадлежности к коррумпированным кланам действительно стало решающим аргументом при назначении на должность, узбекский же его коллега вырос в большой семье и сиротой не был. Также никакого отношения к узбекскому народу, конечно, не имеет реальная женщина с восточным именем, возглавлявшая крупнейший российский музей. Но в обоих случаях я надеюсь, что никого не обидел — в конце концов, именно эти герои у меня однозначно положительные.
