Работорговцы. Свалкер пустошей - Гаврюченков Юрий Фёдорович (читать книги онлайн бесплатно без сокращение бесплатно TXT, FB2) 📗
Тут то ли огонь ярче вспыхнул, то ли ещё что, но лицо Жёлудя озарилось.
– Русь запомнит меня навек! – прошептал он. – Я не отступлюсь.
Хозяин встрепенулся.
– Едет кто-то, – намётанным слухом ухватил он.
Лузга немедленно сунул руку в котомку, которая постоянно находилась при нём.
Действительно, застучали по земле копыта, забряцала сбруя. Станционный смотритель вышел отворять ворота. Со двора послышались неразборчивые негромкие голоса.
– Милости прошу, милости прошу! – скрипнули петли, дверь ушла во тьму сеней. – Вот же ж, накормить-то вас нечем. Всё пожрали. Эх, Дуня, Дуня!..
– Всё поминаешь? – спросил мелодичный дамский голос.
– Эх, голубки мои ненаглядные. Дочка-то краше матери была. Лучше бы сманил их проезжий повеса, а там подержал, да и бросил. Много их в Великом Муроме, сегодня в атласе да бархате, а завтра, поглядишь, метут улицу вместе с ходями косоглазыми. Они бы потом и вернулись живыми. Всё ж не достались бы проклятым разбойникам.
На станцию зашли сначала мальчик лет семи с соломенными кудряшками пасхального ангелочка, а за ним стройная женщина, невысокая, с небольшим круглым личиком и голубыми лучистыми глазами. Она была одета в жакет и плиссированную юбку, совершенно не подходящие к странствиям. Смотритель внёс за ними квадратный саквояж и чемодан.
– Здравствуйте, господа, – приветливо и слегка напевно поздоровалась она, приблизившись к столу. – Простите, что мы вас потревожили, но остановиться в Ужовке можно только здесь.
Ватага выпялилась на неё и молчала.
Первым вошедших учтиво приветствовал Альберт Калужский. Затем нейтрально поздоровался Щавель и, обратив мертвенный взор на уголовников, приказал:
– А вы ступайте на конюшню, на пару легче лошадей сторожить.
Лузга поднялся, вытер руки о засаленные портки. Одёжа выглядела столь заслуженно, что годилась в голодный год сварить и накормить большую семью. Бульон из портков удался бы наваристым и с уже включёнными приправами.
– Доброй всем ночи, – простился он с гадкой ухмылочкой и закинул на плечо котомку. – Похряли, Чёрный.
Женщина посторонилась, морща носик от каторжного амбрэ и арго, распространяемых корешами. Когда они вымелись, подтолкнула мальчика к лавке у печи.
– Мы вас не стесним, господа, – молвила она извиняющимся тоном. – Всего на одну ночь.
– Налегке путешествуете? – завёл светский разговор Альберт Калужский.
– Нам много не надо, – легкомысленно ответила дама. – У нас дрожки быстрые и коняшка весёлая. Завтра встанем на рассвете и до темноты будем дома.
– Не страшно одним?
– Да чего бояться, людям нужно верить, – она ловко раскладывала какое-то невесомое тряпьё, не глядя забрасывала на печь, готовя постель. – Не в первый раз так едем. У меня квартира в Великом Муроме, а муж – старший агроном в Ромодановском Махоркосовхозе. Приходится жить на два дома, я к дороге привыкла.
Пробуя на вкус легенду, Щавель представился старшим ловчей артели, дама назвалась Активией Игнатовой, а сына представила Ромой.
– Кто не проклинал станционных смотрителей, кто с ними не бранивался? – она ловко порхала от скамьи к столу, зажгла три восковые свечки, и в «Ужо тебе!» мигом сделалось по-домашнему мило. – Кто не почитает их извергами человеческого рода, равными покойным подьячим или, по крайней мере, муромским разбойникам? Сии столь оклеветанные смотрители вообще суть люди мирные, от природы услужливые, склонные к общежитию, скромные в притязаниях на почести и не слишком сребролюбивые. Будем, однако, справедливы, постараемся войти в их положение и попросим чаю. Самсонушка, дорогой, сооруди, а?
Хозяин быстренько сгоношил двухлитровый самоварчик. Поставил чашки, блюдца и горшочек мёда.
– У нас плюшки есть, – доставала Активия из саквояжа хрустящие пакеты. – И коржики. Садитесь чай пить!
Мешок из плотной коричневой бумаги с логотипом пекарни «Блю кок» содержал в себе не только плюшки и коржики, но и печеньки. Поминая покойную жену, многострадалец принёс с кухни вместительную вазу синего стекла, в которую высыпали кондитерскую роскошь. На столе появился заварочный чайник, Активия достала жестянку с чаем. Поскольку мужчины выглядели прилично, а доктор был ещё и учтив, дама развеселилась и стала рассказывать, как хорошо живётся на вольном воздухе среди махорочных полей, где все свободны, зажиточны, и даже у самого захудалого крестьянина не менее трёх рабов.
– Я там научилась табак жевать и плеваться, – звонко смеялась Активия.
Она была начитана и тараторила без умолку, однако остановилась, когда Щавель заговорил о лесном краю на берегу Балтийского моря. Он рассказывал, а дама слушала, сплетя пальцы под подбородком.
– В государстве с короткой историей все события великие, – вынесла суждение Активия, когда старый лучник договорил о разгроме басурман в Муромских клещах.
– Когда-то в устье Невы стоял прекрасный город, в котором жили работящие и умные люди. Повсюду в городе возведены были дворцы, набитые сокровищами, и такие гранитные памятники, что многие почитали их за творения исполинов. Не счесть было заморского товара в его лавках – ведь на Русь только через него везли. Но потом по всей Земле люди приняли московские ценности и разучились работать. Тогда настал Большой Пиндец, – спокойно закончил Щавель. – Города больше нет, на его месте плещутся солёные волны. Остались мы, наследующие Ингерманландию. У неё длинная история, и события без исключения все возвеличивают Святую Русь к вящей славе русского народа.
Мальчика уложили на печи. Альберт Калужский, сидя на лавке, убаюкивал сказкой про Люка Бессона, который мало спал, и что с ним через то приключилось:
– Того молодца звали Люком. Нормальное имя человека из города старых времён. Люк – это такой провал в преисподнюю, которых в старых городах до сих пор встречается немало. И вот, попал этот Люк на летающей лодке в Нижний мир. Нижний мир был одно большое болото. Идёт Люк по лесу и видит большое дерево, а под корнями у дерева яма. Заглянул он в пещеру, а это не пещера, а самая настоящая избушка – столик, стульчики и даже окошко со стеклом. На столе еда. Отведал Люк пищи мёртвых и слышит голос. Явился ему демон, маленький, зелёный, зело пакостный. Демона звали Йодом – как лечебное зелье, вельми жгучее. Стал этот демон Люка уязвлять. Глаголом жёг, как напалмом, и всяческим прилагательным. Ездил демон у Люка на шее, и непросто было скинуть тварюгу, потому что был он силён. Волшебной силой мог большой камень в воздух поднять и лодку из болота вытащить, ибо магистром Йода он был…
Улеглись заполночь, но почти не смыкали глаз. Мальчик ныл: «Писать хочу». Активия шептала: «Не ходи, там мутные типы месятся на ножах». И тогда мальчик плакал: «Боюсь, боюсь». А чуть погодя опять хныкал. Так прошла ночь.
Спозаранку, едва начало светать и возня под окнами улеглась, мать с сыном сели в дрожки и уехали. Пришёл Лузга, дрожа как цуцик, залез на печку отогреваться.
– Кто там с кем у вас резался? – спросил Щавель.
– Да так, лёгкий спарринг с командой юниоров. Враг бежал, жертв и разрушений нет.
К семи часам раздуплились. С конюшни возвратился Сириус, целый и невредимый, сели чаёвничать.
– Чего-то я в жизни не понимаю, – сказал Альберт Калужский. – Одна с младенцем, из Мурома, через лес за триста вёрст катит на табачное поле.
– Пару раз за лето в оба конца проезжает, – станционный смотритель, волоча ноги, заносил дрова, со звоном ссыпал за печь.
– Дура она, свиристелка, – Чёрный навалился на коржики и мёд, жадно чавкая. – Я её базары слышал. Есть такая птица, живёт на ивах, называется наивняк.
– Зато у неё богатый внутренний мир! – возмутился Жёлудь.
Тут заулыбались все присутствующие.
– Сынок, эльфов здесь нет, – напомнил Щавель. – Богатый внутренний мир оценить некому.
– А как же агроном? – напомнил Лузга, который тоже ночью подслушивал.
– Агроном, сдаётся мне, большой оптимист, – вздохнул Альберт Калужский.
