Пристанище Ноль. Первая крутка - Родович Арон (книги бесплатно без регистрации полные txt, fb2) 📗
Дальше произошло то, что я потом записал как первый в истории Земли сеанс экстренной коммерческой медицины. Млякс принял каплю крови, скрутился, выдал синюю капсулу — [Списано: 30. Комиссия распределителя (5%): 1,5. Округлено: 2. Баланс клиента: 398] — из капсулы выпала аптечка, вторая ампула ушла Геннадьичу в плечо, и через десять минут серые губы порозовели, а строка в моём углу зрения сменилась:
[Статус пользователя 2: стабилизирован.]
— «Округлено — два», — прохрипел Геннадьич, не открывая глаз. Первое, что он сказал, вернувшись с того света. — Полтора округлили до двух. В чью пользу?
— В пользу округляющего, — с достоинством ответил Млякс. — Стандарт отрасли.
— Я это запомнил.
— Ну вот, — удовлетворённо сказал Млякс. — Первый клиент. Живой, скандальный, следит за копейкой. Восемь лет мечтал о таком портфеле.
— У тебя комиссия пять процентов с умирающего.
— У меня комиссия пять процентов с живого. Почувствуй разницу. Мёртвые клиенты комиссию не платят — это, если хочешь, главный этический принцип нашей профессии.
Геннадьич сел удобнее, посмотрел на свой бок, на пустую аптечку, на Млякса — долгим взглядом человека, пересматривающего картину мира.
— Ладно, — сказал он наконец. — Демоны с процентами. Могло быть хуже. Могли быть с ипотекой.
Я вежливо промолчал про свой счётчик долга.
Уходить сразу не получилось: Геннадьич, встав на ноги (шатало, но стоял — ампулы работали), первым делом сказал «стоп» и полез в квартиру. Вернулся с рюкзаком, монтировкой и — я не поверил глазам — с термосом.
— Чай, — пояснил он. — Если конец света, это ещё не повод.
— Геннадьич, ты кем работал?
— Электромонтёр шестого разряда. Тридцать лет по подвалам и крышам. А что?
— Да так. Прикидываю штатное расписание.
По дороге вниз он подобрал свою отвёртку — вынул из глазницы падальщика спокойно, как из розетки, — вытер о штанину твари и убрал в карман. Хозяйственность этого человека внушала трепет.
А на выходе из двора я остановился. Подвальное окошко — то самое, приямок и решётка, — было в двадцати метрах. «Тихо, тихо, спит». Прошлой ночью Млякс сказал: не надо, у них всё хорошо. С тех пор по этому кварталу прошли гончие, охотник и стая падальщиков, двух из которых упокоил электромонтёр шестого разряда.
— Хозяин, — начал Млякс, проследив мой взгляд. — Я знаю, что ты хочешь сделать.
— И?
— И у нас уже есть раненый, комиссия и долг. Куда тебе ещё?
— Там ребёнок, Млякс.
— Откуда ты знаешь?
— «Тихо, тихо, спит». Так говорят только про детей.
У окошка я присел и постучал по решётке — три раза, медленно, костяшками. Изнутри замерли. Потом женский голос, ровный от усталости до звона:
— Уходите. У нас ничего нет.
— Мне ничего не надо. Я врач... почти врач. У меня есть еда и безопасное место. — Пауза. Я добавил: — И у меня самого руки трясутся, если это важно.
Тишина. Потом другой голос, тонкий:
— Вер, а у дяди правда есть еда?
— Тихо, Сонь...
— У дяди, — честно сказал я, — есть демон, который умеет доставать еду. Звучит плохо, понимаю.
За решёткой посовещались. Лязгнул засов на подвальной двери за углом, и наружу выглянула девушка лет двадцати — тёмный хвост из-под капюшона, спортивная куртка не по размеру поверх маечной тонкости, кухонный топорик в опущенной руке. По тому, как она его держала, было ясно: пользоваться пока не пришлось, но решение принято давно. И ещё было ясно, что до конца света она собирала взгляды, не собираясь их возвращать, — такие лица фотографируют для обложек, а не для пропусков. За её ногу держалась девочка лет шести и смотрела на Млякса круглыми глазами.
— Вера, — сказала девочка шёпотом на весь двор. — Это котик?
— Я не котик, — с достоинством сказал Млякс.
— Котик, — уверенно повторила девочка.
— Я младший распределитель Седьмого... — Млякс встретился с ней глазами, увял и закончил: — Ну, в целом, котик. Специализированный.
Звали её Вера, и девочка была ей не дочерью — сестрой. Это выяснилось с первых слов и сразу объяснило всё: и топорик, и взгляд, и то, как она стояла между нами и Соней, не замечая, что стоит. Слушала она молча, смотрела то на меня, то на Геннадьича — на Геннадьича дольше, и я её понимал: окровавленный мужик с термосом внушает странное, но всё же доверие, — а в конце спросила только:
— Почему вы нас зовёте? Вы нас не знаете.
Я мог бы рассказать про квест, которого не было, или про совесть, которая была, но с людьми, которые двое суток просидели с ребёнком в подвале, работает только правда.
— Потому что мне сказали, что каждый спасённый ест, пьёт и создаёт проблемы. Хочу проверить.
Вера посмотрела на меня ещё секунду. Потом убрала топорик в рюкзак.
— Проблемы будут, — пообещала она.
По дороге к гаражам мы прошли мимо «Продуктов» с выбитой витриной — целых, нетронутых, со стеллажами в глубине, — и я почувствовал, как хозяйственник во мне заскулил в голос. Консервы. Соль. Спички, в конце концов.
— Даже не смотри, — сказала Вера, перехватив мой взгляд. — У нас раненый на плече и ребёнок за руку.
— Две минуты. Один заход...
— В магазинах теперь живут, Артём Ильич. Мы все эти ночи слушали из подвала, кто в них селится. Дойдём до вашей двери — потом хоть весь район собирайте. С сопровождением.
Она была права, и хозяйственник во мне заткнулся, скуля. Я мысленно поставил на «Продуктах» зарубку: вернуться. С дубинкой, сворой и мешками.
В остальном до гаража добрались без приключений, если не считать, что Соня по дороге насчитала «четыре страшных дяди» (три трупа падальщиков и один дорожный знак), а Геннадьич дважды останавливался передохнуть и оба раза делал вид, что осматривает местность. У рыжего контура на гаражной стене все замерли.
— Это дверь, — сказал я. — За ней безопасно. Правда, выглядит там... своеобразно.
— Хуже подвала? — спросила Вера.
— Просторнее.
Порог пискнул на Верином рюкзаке — [Перенос: 5,0 кг, отклонено: 3,2 кг] — и мы втащили остальное в два приёма.
— А люди, значит, целиком проходят, — заметил Геннадьич, оглядываясь на дверь. — Люди больше пяти кило весят.
— Жильцы не груз, — объяснил Млякс. — Жильцы — актив. Активы проносятся без ограничений.
— Тридцать лет живу. Первый раз слышу, что я актив.
— Привыкай. Тебя ещё и амортизировать будут.
Соня прошла последней, держась за Верину руку, увидела зал — рёбра свода, рыжие светильники, изба посреди черноты — и вынесла вердикт, который я бы поставил эпиграфом ко всей этой истории:
— Как у бабушки, только в аду.
Дальше полагалась процедура — Млякс называл её «регистрация», я про себя называл честнее: присяга дому. Я объяснил как есть, без сказок: это место — моё, оно живое, оно считает всех, кто в нём. Жителем становишься добровольно: я касаюсь плеча, объявляю — система записывает. Житель проходит порог свободно, житель под защитой, жителя дом видит. Не хочешь — живи гостем, никто не выгонит, но и прописки нет.
— А выписаться можно? — спросила Вера. Правильный вопрос человека, который уже один раз доверилась двери с надписью «безопасно».
— Можно, — сказал Млякс. — В любой момент, по своему слову. Система рабство не оформляет. У неё на рабство отдельный прейскурант, и это не наш отдел.
— Утешил.
Я коснулся плеча Геннадьича:
— Житель.
[Житель зарегистрирован: Геннадий. 2/20.]
— Почему два? — спросил Геннадьич.
— Первый — я. — Млякс гордо задрал обломанный рог. — Привязанные проходят вне очереди.
Вера подставила плечо молча. Соня — сама, раньше, чем я наклонился: подпрыгнула под ладонь.
— И меня! И рыбку потом! И Федю... а Феди у нас ещё нет, ну неважно, потом!
[Жителей: 4/20.]
[Поздравляем с началом заселения.]
— Двадцать, — Вера посмотрела на цифру, потом на избу. — А если станет двадцать первый?
— Строим вторую избу, — сказал я. — Один дом — двадцать душ. Стратегия у этой системы тупорылая, как табурет, но честная.
