Пристанище Ноль. Первая крутка - Родович Арон (книги бесплатно без регистрации полные txt, fb2) 📗
— Бьём от двери, — сказал я. — Дверь за спиной, отход всегда открыт. Геннадьич с монтировкой держит правую сторону, я...
— А ты, — перебил Млякс, — сначала крутанёшь синюю. Или две. Потому что идти на стаю с ложкой я тебе не дам, у меня в тебе финансовая заинтересованность.
— Кстати о заинтересованности, — Геннадьич отхлебнул из термоса. — Ты ему сколько платишь?
— Кому, Мляксу? Он на комиссии.
— С меня пять процентов берёт.
— С тебя пять. С меня — нервами.
— Нервами я бы тоже брал, — задумчиво сказал Геннадьич. — У тебя их много.
Крыть было нечем. Я взялся за рычаг терминала — уже привычно, уже слишком привычно, рука сама знала, где у рычага удобный упор, и это знание было из тех, о которых лучше не рассказывать наблюдающему врачу.
Первая синяя: стрекот, разгон, лоток.
[Получено: Дубинка Убедительности.]
[Ранг: D.]
[Урон: скромный.]
[Особенность: каждый удар сопровождается звуком, обидным для слушателя.]
[Срок службы: 200 ударов.]
В лотке лежала дубинка. Чёрная, литая, с удобной рукоятью и — я поднёс её к свету — с маленькими дырочками вдоль тела, как у флейты.
— Это что за дырочки?
— Резонатор, — сказал Млякс с гордостью, будто сам сверлил. — Услышишь.
Вторая синяя высыпала связку: [Налобный фонарь, 1 шт. Батарея: есть.] — трофей с человеческих складов, которые «завтра сгорят». Я надел фонарь, взял дубинку, Геннадьич допил чай и взвесил в руке монтировку. Вера с топориком встала у двери изнутри — договорились: открывает и закрывает только она, по стуку три-один.
— Вер, — спросила Соня с топчана, — а вы куда?
— Дядя Артём идёт выносить мусор, — сказала Вера, не моргнув.
— С дубинкой?
— Мусор сопротивляется.
У двери нас догнала Соня. Босиком, в Вериной кофте до колен, с самым серьёзным лицом, какое бывает у человека в шесть лет.
— Дядя Артём. Вот. — Она сунула мне в ладонь лампочку. Маленькую, из гирлянды, зелёную. — Она счастливая. Она мигала лучше всех.
— А гирлянда без неё как же?
— Гирлянда потерпит. Ты только верни потом, — она строго посмотрела снизу вверх, — а то узор нарушается.
Я убрал лампочку в нагрудный карман, к манку. Вера у двери проверила засов — три-один, стук только такой — и сказала нам обоим то, что говорят все женщины всех миров, выпуская мужчин за дверь с дубинкой и монтировкой:
— Без глупостей.
— Обижаешь, — сказал Геннадьич. — Только по плану.
— По плану у вас и есть глупости.
Дверь открылась, и мы вышли в предрассветный гараж — втроём: я, Геннадьич и Млякс на моём плече в роли артиллерийского наводчика.
Столовая была в разгаре. Туша охотника за ночь осела наполовину, и вокруг неё, спинами к нам, копошились семь серо-розовых тел. Чавканье стояло такое, что нас не услышали бы и с оркестром. Ближайший падальщик сидел в трёх шагах, целиком погружённый в гастрономию.
Я размахнулся и от души приложил его дубинкой по загривку.
Звук был... Я не знаю, как это описать в терминах акустики. Представьте, что кто-то уронил тубу с лестницы, и туба при падении успела оскорбиться. Глубокое, вибрирующее «БУ-О-ОНК» с обертонами унижения прокатилось по гаражам, и все семь падальщиков разом перестали жевать.
Мой — первый — не упал. Он развернулся и посмотрел на меня с выражением, которое я до сих пор считал невозможным у существа без мимических мышц: «за что?». Второй удар — «БУ-ОНК» — сложил его окончательно.
[Убит: демон-падальщик, ранг F.]
— Обидно бьёт? — с интересом спросил Геннадьич, встречая монтировкой первого подбежавшего.
— Судя по морде — очень.
Дальше было три минуты честной работы. Падальщики, надо отдать им должное, поняли всё быстро — но стае, чтобы развернуться и убежать, нужно решение большинства, а большинство было занято: двоих встретил Геннадьич (монтировка против падальщика — это, как выяснилось, спор поколений, и опыт побеждает), одного, прыгнувшего мне на спину, я снял расщеплением — ладонь на плечевой узел, щёлк, и тварь осыпалась деталями, не долетев. Падальщиков я знал уже наизусть, откат по ним был копеечный — так, звон в ушах. Ещё одного я загнал ударами к люку — к тому самому, открытому, — и он ушёл туда добровольно, только лапы мелькнули. Крышку я на этот раз даже не трогал: судя по хрусту и обиженному эху, внизу ему было чем заняться.
[Убит: демон-падальщик × 4.]
[Сбежало: демон-падальщик × 2.]
[Получено: пепел — 41.]
Плюс то, что осыпалось с охотника за ночь и что не успели дожрать: ещё шестьдесят три. Итого сто четыре за вылазку. Геннадьич, отдышавшись, посмотрел, как я собираю ладонью серую пыль, и сказал:
— Слушай, а ведь это я теперь так же могу. У меня же эти... буковки.
— Можешь. Пятьдесят на пятьдесят: кто убил, тому и пепел, а с общих — пополам.
— Погоди, а тварь, которую я об стену, — она чья?
— Твоя.
— А которую мы вдвоём зажали?
— Млякс, оформи протокол раздела.
— УЖЕ, — сказал Млякс со счастливым лицом демона, у которого наконец-то завелась настоящая бухгалтерия.
И вот когда мы стояли над остатками туши, делили пепел и были почти довольны жизнью, система решила, что мы засиделись.
[Внимание, пользователи.]
[Обнаружен: малый портал. Расстояние: 1,7 км.]
[Тип: кормовой канал. Пропускная способность: растёт.]
[Задание: закрыть портал.]
[Награда: 800 пепла. Бонус за скорость: есть.]
[Принять?]
Мы с Геннадьичем прочитали это одновременно — я по его лицу видел, как строки доходят и до него.
— Восемьсот, — сказал он.
— Восемьсот, — сказал я.
— «Кормовой канал» — это что значит?
— Это значит, — сказал Млякс, и голос у него был без всякого ларька, — что через него в город идёт корм. В смысле, идут те, кто ест. Каждый час открытого канала — это новая стая в кварталах. Он как труба: чем дольше течёт, тем шире дыра.
— А закрывать его как?
— У малых порталов есть якорь. Костяной нарост с той стороны рамки. Сломаешь якорь — канал схлопнется. Проблема не сломать. Проблема — дожить до якоря: канал охраняют привратники.
Я посмотрел на Геннадьича. Геннадьич посмотрел на меня. Счётчик долга в углу зрения — [2500. Осталось: 5 суток 18:44] — вздохнул так, что мы оба его, по-моему, услышали.
— Принять, — сказали мы хором.
До портала шли по светающему городу, и город добавлял мотивации лучше любого коуча: на перекрёстке — раздавленная легковушка со следами когтей по крыше; у аптеки — баррикада из тележек, за которой никого; на балконе пятиэтажки — простыня с надписью «ЛЮДИ ЕСТЬ» и никого на балконе.
— Стой, — сказал Геннадьич и махнул простыне монтировкой.
Секунд десять ничего. Потом штора за балконной дверью шевельнулась, и в щели появилось лицо — мужское, бородатое, с глазами человека, который трое суток спит по очереди сам с собой. Он посмотрел на нас, на Млякса у меня на плече — и штора закрылась.
— Не верят, — сказал Геннадьич.
— Демону на плече? Странные люди.
— Вернёмся этой же дорогой, — сказал Геннадьич, не оборачиваясь. — Примелькаемся. На третий раз поверят. Я тридцать лет по квартирам ходил, я знаю: в первый раз никто не открывает. Открывают, когда труба уже всех затопила.
— У нас на третий раз может не быть времени.
— А куда они денутся. — Он поправил рюкзак. — Люди — они как вода. Куда безопасно, туда и стекут. Твоя задача, чтоб было куда.
Я оглянулся на простыню. «ЛЮДИ ЕСТЬ». Люди были. Люди прятались. Город учился жить шёпотом, и каждый час этой учёбы оплачивал кто-то, кто не спрятался.
Портал мы услышали раньше, чем увидели, — низкий гул, как от трансформаторной будки размером с дом. Он висел во дворе школы, метрах в двух над баскетбольной площадкой: вертикальная рваная дыра, красная по краям, и края дышали. Из дыры на площадку стекал по пандусу из спёкшегося чёрного стекла ручеёк тумана, а в тумане, покачиваясь, стояли двое.
Привратники не походили на падальщиков. Рослые, под три метра, серо-красные, с пластинчатыми спинами и руками до земли; стояли они неподвижно, как шкафы, и только головы — низкие, лобастые — медленно поворачивались из стороны в сторону. Сторожа. Скучающие, но добросовестные.
